– Не часто, – ответил я, не вспоминая, – можно сказать, совсем редко. – И это была святая правда. Потому что сколько бы и при каких обстоятельствах ни гулял я вечером над морем, с кем бы ни дышал ночным ветром и ни таил при этом в разной степени дерзкие планы, «так» – по ощущению, по душевному состоянию, по совершенной сердечной необходимости, осознаваемой трезво в это же самое время, – я не сидел здесь почти никогда. Откровенно говоря, совсем не сидел. Только мечтал об этом в прошлом году.
– Пойдем отсюда, – не то чтобы капризно, но с заметным самой себе тягостным своеволием сказала Рита и высвободила осторожно лодыжки.
Мы поднялись на набережную, прямо к ограде приморского парка, принадлежащего пансионату. За ним присматривал тот самый садовник, в доме которого остановились на постой Рита с Катькой. Вот здесь его творчество было мне по душе, таким естественным, непознаваемым, почти таинственным вышел парк, несмотря на казенную его принадлежность. Что-то индивидуальное, лично благородное ощущалось в нем постоянно, и днем и ночью, будто служил он частью какого-то старинного, приходящего в упадок, но все еще славного поместья. Калитка парка в это время была закрыта на замок. «Подумаешь», – пренебрежительно пожала плечами Рита и с легкостью, для меня неожиданной, поскольку не казалась она такой уж балетно бесплотной, проскользнула в одно мгновение между прутьями ограды. Я попытался проследовать за нею – не тут-то было. Себя самого я как раз не считал физически массивной фигурой, однако не то что проскользнуть непринужденно, протиснуться в это отверстие не сумел, сколько ни пыхтел, то голову вперед просовывая, то ногу, чуть не застрял панически и позорно на виду у гуляющей хмельной публики. Пришлось лезть через забор, чего я и в детстве-то не любил, когда попадались на моем пути такие вот ограды с острыми пиками прутьев.
Рита, беззвучно смеясь, ждала меня на тропинке, узкой, лунным светом озаренной, будто не в глубины парка ведущей этой ночью, а в иную жизнь. Мы и пошли по этой дорожке, за руки держась, задевая за сухие по-осеннему ветки туи, сворачивая на какие-то вовсе неприметные стежки, оказывались неожиданно на широких аллеях, освещенных тусклыми фонарями, которые после совершенной тьмы зарослей казались бесстыдно яркими, пугались и снова ныряли во тьму.
Бес внезапного своенравия овладел моей спутницей, до нынешнего вечера такой неумолимо сдержанной в своих житейских правилах. Ох уж эти мне сдержанные, неприступные дамы – шальная ее взвинченность и меня заразила. К неизвестной цели мы стремились, плутая по парку, по каким-то мосткам пробегая, в кустах теряясь, оказывались неожиданно под окнами каменных особняков и деревянных домиков, в свете луны почти сказочных. Эта неизвестность меня вдохновляла. Возвращала потерянную где-то на перекрестках жизни, а потом и вовсе забытую остроту чувств. Я вновь с прежней новизною и обнаженностью впитывал мир – и тепло этого позднего вечера, и лунный свет, в городах давно уже поблекший, и порывы ветра в листве, в которых уже слышалась близкая осень, и запах Риты с таким же горьковатым холодящим привкусом.
Кустарник расступился внезапно, просторная утрамбованная площадка открылась нам, словно прожектором пограничников, освещенная луной, окруженная высокой металлической сеткой, почти неразличимой ночью. Это был теннисный корт. Вот уж куда не следовало мне приходить! Ни при каких обстоятельствах и ни в чьем обществе! Потому что именно здесь все и случилось, на этой площадке, вроде бы даже не для игры оборудованной, а для особого стиля жизни. Как же, теннис почти что синоним европейской культуры. Волейболист, скажем, и есть волейболист, что с него взять, а теннисист – это джентльмен, аристократ духа, Феликс Юсупов, почти что знаток разного рода диет и оздоровительных систем. Подобие светского круга возникает на корте неизбежно. Чувство некой своей избранности, приобщенности льстит играющим, знание спортивных правил становится как бы этикетом принятых отношений, уровень экипировки – ракетка «Данлоп», ракетка «Адидас», ракетка «Шлезингер», белые шорты, голубые платьица, большие яркие сумки с иностранными надписями, в этой сфере соревноваться не менее завлекательно, чем на площадке, – определяет уровень престижа того или иного игрока. Потому-то не одним лишь классом славны здешние короли, вероятнее всего не столько классом, сколько опять же «понтом», то есть умением создавать вокруг себя легенду, конкретными материальными знаками подкрепленную, скажем, фирменным эластичным наколенником или напульсником, гарантирующим от повторения роковой якобы боевой травмы, а также особой манерой рассуждать о теннисе, употребляя невзначай английские корректные термины и жаргонные словечки профессионалов. Что поделаешь, в конце концов, игра длится час, зато говорить о ней можно годами.
