Господи, да, конечно, лучше бы! Те Катькины игры не заставляли меня внутренне корчиться, наоборот, внутренне я распрямлялся, даже если физически по ее требованию сгибался в три погибели, вдохновение испытывал и, как в детстве, когда однажды весной гонял по лужам и протокам деревянную шлюпку, воображая себя при этом капитаном фрегата, лавирующего среди айсбергов и торосов. В тех играх я соревновался с природой, с историей, может быть, даже с богом, который одарил меня воображением, превышающим мои физические силы, в этой же игре я становился на одну доску с ловцами удачи, которым она к тому же была нужна лишь для удовлетворения самолюбия. Однако отступать было некуда, я уже втянулся в эту игру, поддался искушению легкой победы, какая служила бы моделью настоящего большого свершения, в конце-то концов, механизм у радости один и тот же, не оттого ли эти люди так рвутся обскакать друг друга за карточным столом, в тотализаторе, давя на кнопки игрального автомата, что торжество истинной победы, трудом добытой, потом и кровью, им заказано. От этих мыслей становилось как будто бы легче, удачи они, однако, не приносили. И потому вопреки собственным соображениям я злился. Приятно, конечно, ощущать в себе неясные, себе самому неведомые, непознанные до конца душевные силы, но что от них толку, если в обыденной жизни они сплошь и рядом, да еще со школьной наглядностью, пасуют перед понтярским напором азарта. Впрочем, если задуматься, иначе и не может быть. Все самое дорогое, лелеемое в мыслях и в сердце, самое святое, больше самой жизни ценимое и оказывается тем грузом, который мешает тебе вырваться вперед в этой мышиной гонке, в ногах путается, гнет к земле, излишними сомнениями вяжет. А они бегут налегке. Ни денег им, вообще ничего на свете не жаль, в том числе и времени, упущенного, потраченного впустую, понятие будущего, да что там, просто завтрашнего дня для них смутно, минутой они живут и полностью себя в эту минуту воплощают, оттого и выносит их на гребень волны бездумная и бессовестная инерция авантюризма.
Словно в подтверждение этих мыслей, выпало зеро. Взвизгнули и залились смехом девицы, заржал культурист так, что запрыгали туда-сюда на его могучей груди английские буквы, образующие загадочное слово «флюид», крупье в притворном отчаянии схватился за голову.
– Нет, с Рябовым играть невозможно! Это не просто любимец, а прямо любовник фортуны!
Новый взрыв хохота раздался в саду, однако лишь легкая тень удовлетворения тронула губы Ритиного соседа. Улыбался он по-прежнему устало, будто бы и не друзьям, а самому себе, в такт собственным мыслям, собирая уверенной сильной рукой с металлическим браслетом на запястье и фишки, и деньги, и выданные некогда не глядя расписки.
– Разорил, совсем по миру пустил, – причитал юмористически смазливый держатель банка, – как до дому доберусь, на какие средства? На бензин денег не хватит, придется гардероб распродавать на автостанции.
Каждый его крик отчаяния вызывал смех еще более заливистый, нежели выражение прочих чувств. На это он, видимо, и рассчитывал. Мне одному был недоступен его юмор. И раздражало его безотказное обаяние. Я нарочно сделал усилие, чтобы разобраться в их природе, и понял, что самые заурядные, незначительные слова он произносит с такой страстью, с таким натиском, с таким неиссякаемым горловым темпераментом, будто бог весть какими убеждениями делится и окружающих старается убедить. Вот и сейчас он их почти убедил в своем крахе. И одновременно в том, что он представляет собой чрезвычайно комическое событие.
Девушки принялись утешать незадачливого банкира, ласкали его и целовали в обе щеки. «Сладунчик, – причмокивали они, – сладунчик», – как бы вливая в него противоядие от горечи проигрыша. Мое разорение не вызвало, естественно, такого сочувствия. Я вдруг почувствовал, как вместе с деньгами иссяк весь мой азарт разом, словно жар лихорадки схлынул, ни малейшего желания отыграться я не испытывал и выбыть из игры не стыдился. То, что должно было случиться, случилось, и мне не было больше нужды соотносить свое достоинство с прыжками шарика в крутящемся корытце.
Я встал из-за стола и, пользуясь тем, что компания была увлечена самою собой, пошел к выходу. Обходя клумбы и отводя от лица кисти хозяйского винограда, я думал о том, что давно пора было отсюда сматываться. Я ведь уже знал, что бывают такие обстоятельства, при которых игра может оказаться дороже и важнее жизни, я ведь уж однажды обжегся на этом, какого же черта понадобилось мне впутываться в ее ловушки? Ведь не стал же я в прошлом году учиться теннису. Слава богу, хоть на это ума хватило.
Не следует учиться тому, незнание чего или неумение было произвольно и капризно поставлено тебе в упрек, оказалось совершенно неожиданно твоим слабым местом, оплошностью, едва ли не грехом твоим прослыло. Но еще больший грех в этом мнимом грехе себе признаться, броситься исправлять ошибку, которой не совершал, каяться в недостатке, в каком неповинен. Это уж самое последнее дело, рабство, холуйство какое-то, продажа самого себя.
