«Вот так я убил любовь, заменив ее высоким сладострастьем героизма. Для того, чтобы испробовать это новое блаженство вы должны обострить до спазма радость выполненной задачи и постепенно увеличить для этого ваше усилие, отдаляя его цель. Следует довести до самого чрезвычайного восторга сожаление об утраченных ласках. Следует владычествовать непоколебимым взглядом над томными, завлекательными и меланхолическими пейзажами, над всеми сумерками, над лунными светами земли. Надо приготовить и воспитывать опасности, чтобы подчинить дисциплине острое удовольствие избегать их!..
«Вот новое сладострастие, которое освободит мир от любви, когда я положу основание учению выявленной воли и ежедневного героизма!
«Но где же ваша воля?.. Где ваш героизм??.. Ведь у вас нет недостатка в храбрости… ибо вы долго ласкали чрево смерти, там, на валах. Но ваше хотение было слишком ничтожно!.. Поэтому смерть не сочла вас достойными своего ложа, усыпанного бриллиантами червей. Вы еще все не понимаете?.. О, скоты! Не надейтесь, что я вдуну в вас принципы моей философии, подобно тому, как игроки в зоммарак, постепенно надувающие щеки!.. Нет, моя мысль стиснута, как мой кулак. Подобно тому, как существуют бесчисленные осколки органического вещества, кружащиеся возле солнца, от которого они получают свет и к которому они остаются прикованы незримыми, но неразрушимыми узами и сыновьей верностью, – подобно этому, каждый из нас получает от мира беспрестанный свет и подчас обогащается воспоминаниями и представлениями, собранными во время его паломничества, во время его бесконечных преображений, которые принимало его бессмертное вещество!..
«Наш разум, являющийся наивысшим проявлением органического и живого вещества, сопровождает во всех превращениях самое вещество, сохраняя в новых формах ощущения своего прошлого, тонкие дрожания своей энергии, упражнявшейся прежде. Божественность и индивидуальность беспрерывного свободного и всемогущего разума, который следует выявлять, чтобы изменить мир. Вот единственная религия!..
«Устремим к великолепию все минуты жизни деятельностью бушующей воли, от рискованного к рискованному, без отдыха ухаживая за смертью, которая обессмертит грубым поцелуем осколки нашего вспоминающего вещества, во всей их красоте!..
«Так, да украсятся будущие существования, где новые жизненные формы заживут радостью удвоенной нашими чудовищными жизнями.
«Я славлю насильницу – Смерть на краю юности, Смерть, которая срывает нас, когда мы становимся достойными ее обожествленных сладострастий!.. Горе тому, кто позволяет стареть своему телу и дрябнуть своему разуму!..»
При этих словах, сын Муктара выпрямился во весь рост на бушприте корабля и пропел:
– Я верю в тебя, Мафарка! Ты увидишь сию минуту, как я умру в ликующем великолепии моей юности!..
После, с высоты качающегося корабельного носа, он бросился, раскинув руки, на острие утеса и пронзил себе им живот; и повис на острие, как на вертеле, кроваво трепеща, как скумбрия, пригвожденная шквалом.
Ревом ответили на его последний, раздирающий вопль.
– Молчать! – крикнул Мафарка. – Я возвышаю голос, ибо сама смерть не имеет права и силы лишить меня слова!
Он стоял против ветра, который окружал его со всех сторон буйными порывами, подобно тому, как толпа поднимает на руки тирана или освободителя. И его голос парил над хлопаньем мачт и сталкивающихся рей, над хлопьями летящей пены, которую цепы молотящего ветра крошили на току этого трагического залива.
