При этих словах, он вдруг застыл и насторожился, прислушиваясь к отдаленному зловещему вою. Потом, отбросив прочь подозрение и стоя перед костром, медленно произнес:
– Ах, как хорошо вертеться подобно быку на твердом вертеле великолепной идеи, среди облизывающихся языков огня!.. В сущности, это чудное упражнение для воли, претерпеть без крика умелую варку, освежая лоб и осушая пот!.. После такого упражнения я воистину буду достоин передать сыну душу!.. О, как будут мне благодарны шакалы за то, что я проварил до конца мою смачную падаль!..
«О, шакалы!.. О, гиены!.. О, свиные морды, чующие падаль! Подождите же!.. Вот вам мое тело, в котором течет богатая кровь! Завтра вы будете грызться над моим разорванным животом, выгибая косматые спины цвета серой грязи!.. Я уже вижу как блестят надо мною подобно плевкам ваши беспокойные глаза; я уже слышу как ваши катаральные голоса омерзительных стариков скрипят, словно блоки над иссохшими колодцами!.. Подождите же!..»
И Мафарка бросился вихрем к маленькой бухте. Он бежал по извилистым и скрытым тропинкам скал; и его ноги делали невероятные прыжки и ударялись о гранит, звучавший в музыкальных глубинах своих:
– Газурмах! Газурмах! Я иду к тебе отовсюду! Тысячью дорог, как богатая и щедрая кровь устремляется по бесчисленным венам к сердцу, как поток лавы устремляется через кратер вулкана!..
Мафарка увидел перед собою гигантский профиль клетки и крылья сына, подобные шипам колоссального цветка, чей мрачный чернозем обрабатывали волны, эти странные ночные садовники.
Но внимание Мафарки было привлечено нежным и бархатистым мерцанием, и король последовал за ним вдоль скал.
Когда он очутился под лесами с позвонками из несмоленых снастей, он узнал Колубби, стоявшую неподвижно, как лиловый дым, среди нагроможденного стада спящих, сытых гиен.
Мгновенно охваченный глухою яростью Мафарка бросился на нее, но с легким шелестом оторванного листка она соскользнула со скалы и была вне достижимости. Тогда он начал бранить ее:
– Назад, мрачный сторож гиен!.. Уходи со своим стадом подальше отсюда! Я тебе не позволю увидеть моего сына!.. Он принадлежит только мне!.. Это я сформировал его тело. Это я его рожаю одним усилием моей воли!.. И я не звал тебя на помощь!.. Для того, чтобы мой сын увидел свет, мне надо быть одному! Уходи!.. Я не хочу, чтобы ты запачкала взглядами его буйную молодость! Уходи прочь!.. Закрой лицо и не раздевайся!.. Спрячь от меня груди!.. Твоя кожа так прозрачна, что я вижу, как в твоих сосках бьются две змеи, бьются, как в маленьких шелковых мешочках!.. Ты сердишься? Ты досадуешь?.. Скоро ты заплачешь?.. А что мне за дело до слез! Они не кровь твоего скрюченного сердца! О, нет! Это слезы оплодотворяемых растений!
И его грубый голос толкался о резкие шквалы ужаса, потрясенного нагроможденными в заливе волнами. Точно огромный караван верблюдов, кипящий в горном проходе. Крупы были тесно сжаты, и верблюдовожатые цвета пены там и сям спрыгивали в толкотне, среди гортанного рева и хруста растаптываемых тел и писка птиц, которых трясло в клетках!
– О, вонючее и шумное море, загроможденное человеческой жизнью, потеющее и кричащее о торгашестве и скряжничестве людей!.. Море, раздавленное скрытным тщеславием мореходцев!.. Я желаю, чтобы ты было вскоре осушено жадностью их торгашеских душ!.. Я не вручу тебе сына, как тюк хлопка или мешок муки!.. Нет, он будет смеяться над тобою, летя во весь дух, с устами обращенными к звездам!..
Колубби исчезла, там, среди давки орущих валов и их движений бурнусов, торчащих на ярмарке.
Мафарка тотчас же поднялся по веревочной лестнице и достиг края каменного основания, на котором покоилась железная клетка. Потом он влез между прутьями до уровня головы Газурмаха. И долго висел Мафарка, держась руками за кольца сваи, смотря с улыбкой сверхчеловеческой радости на гигантскую мускулатуру сына, который, казалось, спал под тяжелыми тигровыми шкурами. Только два крыла выступали, широко расстилаясь над стальной решеткою, сплетенной из бамбука и нервов гиппопотамов. Эта ткань, имевшая на солнце оранжевый блеск, казалась в полумраке потухшей и охровой. Вдруг Мафарка с удивлением почувствовал, что непреодолимая тревога щиплет его руки и, позабыв про бездну, над которой он висел, он чуть-чуть не разжал их, чтобы дотронуться до сына. И Мафарка подумал:
– Его лицо жестко, но не будет ли и оно страдать от пощечин бури?
Он прогнал этот коварный страх, шепча:
– О, мой сын! Прости мне эту, недостойную тебя, слабость!.. Вот наконец я освобождало тебя от коры, прекрасный плод моей воли!..
Сильным движением он сорвал тигровые шкуры и тотчас же произошло чудо. Ветры, более гибкие и ловкие, чем рабы на пиру, сняли с моря мрак, как пустую маску, и прогнали далеко, за ворота горизонта тяжелые облака, шатающихся пьяниц. Возбуждающая и истерическая нежность убедительной музыки обласкала тогда дрожащими перстами атмосферу, пришедшую в экстаз.
