— Давай, Гоха, хватит за нос водить! Мы милиция, а не «бакланы» и не «пельмени»! Отвечай, живо, что ты знаешь про «ГОГР»?
— Ничего! — нагло выплюнул Гоха, показал язык, завалился на нары и захрапел практически сразу.
Недобежкин рассердился, схватился за бока, но, как сказал Ежонков, у Гохи мозги забиты «спамом», и добиться от него чего-либо всё равно не получится. Хоть ты его бей, хоть подари ему «Феррари».
— Ладно, — смягчился начальник. — Оттащите этого Объегоркина в свободный «номер», и пойдём пушить нашего подземного.
Сидоров подхватил спящего Объегоркина под мышки. Он оказался тяжёл, и поэтому на помощь сержанту пришёл Пётр Иванович. «Свободный номер» в изоляторе остался только один, пятнадцатый, по соседству с подземным копателем, вот туда-то и был поселен бывший помощник участкового, а теперь — член «чёртовой банды» — Владимир Объегоркин.
«Диггер» в своей камере одиноко лежал на нарах и пялился в потолок рыбьими глазками.
— Ну, привет, — поздоровался с ним Недобежкин, присаживаясь рядом на краешек нар.
— Здравствуйте, — отрешённо пробормотал «диггер», не вставая и не двигаясь. — Если вы будете меня допрашивать — я знаю только то, что сидел в какой-то камере… или комнате… Я не знаю точно, но она была заперта. Сначала я там был совсем один, но потом — пришла она и открыла дверь. Она повела меня… Но я сбежал от неё.
— Простите, «она», это кто? — уточнил Недобежкин. — Вы её знаете?
— Нет, не знаю, — ответил «диггер». — Она назвала меня «чувик» и всё время твердила про какого-то Гейнца. Что как будто бы этот Гейнц и держит всех в плену. А я не знаю никакого Гейнца и не знаю, как я попал туда, к ним в плен. И ещё — я не знаю, как меня зовут, я не знаю, где я живу… Я ничего про себя не знаю…
— Вот те на, приехали! — буркнул Недобежкин, сложив руки а-ля Наполеон. — И что, совсем ничего не помните?
— Нет, — пролепетал «диггер», поморгав пустыми глазками.
— Васёк, давай я его вспушу, что ли? — предложил Ежонков и выволок из кармана свой любимый самодельный маятник. — Сейчас он у меня живо язычок развяжет!
Пётр Иванович не особо верил в силу маятника, поэтому только плечами пожал, а вот Недобежкин — он был уже готов на всё, чтобы разгрести глохнущее тридцать седьмое дело. Он даже уже и поверил Ежонкову насчёт его «фашистских агентов». А кем же ещё может быть человек по имени Гейнц?
— Ладно, Ежонков, пуши, — разрешил начальник. — Только смотри — если превратишь его в козла — можешь чесать к себе в СБУ, ферштейн?
— Расслабься, — примирительно мурлыкнул Ежонков и подкрался к новому «подопытному» на «мягких лапах». — Сейчас, сейчас, вспушу…
«Диггер» не возражал против того, чтобы его гипнотизировали — он вообще соглашался со всем на свете, до такой степени «верхнелягушинские черти» «съели» его силу воли. Когда Ежонков усадил его на нарах — он не издал ни звука, а просто послушно сел. Он не издал ни звука, когда Ежонков начал качать свой маятник у его носа. «Диггер» легко вошёл в состояние сомнамбулы и уснул гипнотическим сном.
Сидоров всё это время внимательно наблюдал за тем, как старается Ежонков и разглядывал пленного «диггера». Сержант никак не мог понять, почему, но он вдруг подумал, что этот «копатель» чем-то напоминает ни кого иного, как Кашалота! Да, Кашалот толстый, усатый, а этот «диггер» — нет, наоборот, худой и без усов — вместо усов у него неопрятные косматые клоки бороды. Но всё равно — он похож на Кашалота — как если бы Кашалот вдруг похудел и сбрил усы. «Почему, собственно, на Кашалота?» — удивился про себя Сидоров и продолжил наблюдать за тем, как гипнотизёр Ежонков терзает бедного «диггера». «Диггер» сидел на нарах и по приказу Ежонкова монотонно цитировал скучный параграф из учебника истории. Рассказывал что-то про Отечественную войну — до того заунывно, что хотелось либо спать, либо выть. Наконец, Ежонков удовлетворился изложением исторических фактов и, зевнув полным ртом, скомандовал:
— Стоп! — и «копатель» затих.
— Как тебя зовут? — потребовал от него Ежонков тоном Кашпировского.
«Диггер» страшновато выпучил зрачки, разинул рот так, что стали видны гланды, и громогласно, вдохновенно произнёс:
— Бе-е-е-е!
— И всё? — взвился Недобежкин и вскочил с нар. — Ежонков, я тебе чётко разъяснил, что если он окозлеет — я с тобой больше не буду работать. Разъяснил?
— Да подожди, Васёк! — попятился Ежонков. — Я же только начал…
— Начал, а он уже баранит! — констатировал Недобежкин. — Запёрло его «на первой ноте»! Всё, Ежонков, ноги в руки — и колеси отсюда! Ты, кажется, у нас в отделении не работаешь!
— Да, Васюха, я же только начал! — оправдывался Ежонков. — Сейчас, я его ещё подпушу, и он как миленький, заговорит!
— Ты уже подпушил! — отрезал Недобежкин. — Глянь! — он показал пальцем на «диггера».
«Диггер» стоял на нарах на четвереньках, бодал стенку и, не прекращая, орал:
— Бе-е-е-е! Бе-е-е-е! Бе-е-е-е!
Он так яростно колотил лбом в эту твёрдую кирпичную стенку, что Сидорову пришлось схватить его за руки и оттащить на середину камеры.
