Услышав сей всплеск эмоций, Мэлмэн на секунду замер, отложил карту, вперил в Филлипса насмешливый взгляд и расхохотался.
— Нет, дружок, — прокряхтел он, подавив хохот. — Ты слишком много знаешь про всё это и пойдёшь со мной!
Мэлмэн притащил Филлипса в одно из брошенных помещений в подземных катакомбах советской базы «Наташенька». Отсюда должно было начаться их путешествие на нижние ярусы, где, если верить старой карте, которую кто-то криво вычертил химическим карандашом, пряталась в непреодолимых лабиринтах секретная лаборатория. А в этой лаборатории и хранился нужный всем и не принадлежащий никому так называемый «Образец 307». О том, что это такое — вещество, существо, или что-то ещё — умалчивает даже военная история. Но, судя по спросу на этот «Образец» — это нечто важное, неотъемлемое и неоплатно дорогое. А старик Росси — просто озолотит того, кто ему его предоставит.
Мэлмэн взял с собою папку с картами, фонарик и строго бросил Филлипсу:
— Шагай!
— Смотри-ка, Гейнц, — сказал Гопников, ткнув костлявым пальцем в широкий жидкокристаллический дисплей, что прицепился к довольно ободранному потолку с помощью специальной металлической подставки. — Кажется, Третий тащит живого! — Гопников сотворил на своём остреньком личике выражение голодного грифа и плотоядно потёр свои руки, засунутые в резиновые перчатки. — Ты знаешь, что я уже почти закончил все приготовления, четверо подопытных у меня уже есть. Не хватает пятого!
— Это Филлипс! — узнал Генрих Артерран пленника Мэлмэна. — И я тебе его не отдам. Он много знает про Росси. Этот «живой» останется у меня.
— Карта неверная, — плюнул Гопников, стряхнув со своего белого халата клок паутины. — Я её туда специально подложил. Если он попрётся туда, куда я нарисовал, он навсегда пропадёт. Позвонить бы ему, что ли? Гейнц? — это Гопников попытался выпросить у Генриха Артеррана телефон.
— Нет, — возразил Генрих Артерран, явно не желая отдавать хищному экспериментатору Гопникову ни Филлипса, ни Мэлмэна. — Кажется, наш Третий решил отбиться от рук. Видишь, куда он пошёл?
Гопников посмотрел на дисплей, определил направление следования Альфреда Мэлмэна, пожал плечами и хмыкнул:
— В четвёртый сектор… Что он там потерял? Устранить бы его пора, а?
— Рано, — отрезал Генрих Артерран, отвернувшись от дисплея, глядя куда-то в бедное пространство той небольшой комнатушки, где они с Гопниковым сейчас находились. — Я думаю, что он тоже халтурит на Росси. Слишком уж странно он себя ведёт. И у Серёгина засветился.
— Серёгин никому уже больше не помешает! — пропел Гопников, опустив свою небольшую массу в кожаное кресло, что выделялось из общего запустения своей новизною и дороговизной.
Пётр Иванович и Недобежкин томились в соседнем помещении, которое даже и комнатой не назовёшь. Четыре голые стены, голый пол, периметр метр на метр. Карцер — и всё тут. И в этом карцере Пётр Иванович и его начальник торчали уже сутки, сидели сиднем на твёрдом полу. Иногда — вставали по очереди и переминались с ноги на ногу, чтобы ноги не затекали. Выйти они не могли: комнатёнка не имела и подобия двери. Сначала, когда они только пришли в себя в кромешной темноте — Недобежкин пробовал ломиться в сплошные стены, звать на помощь и пытался зажечь разрядившийся фонарик, который каким-то образом сохранился у него в кармане. Потом — когда у него ничего не получилось — он просто топтался на месте, кипел и шипел:
— Ну вот, приехали! Абдуцировали, или как там у них говорится?! Ну, вообще, ну, хоть стой, хоть упади! Чёрт! Эээй!!! — это милицейский начальник ещё пытался временами призвать кого-то к ответу, но ответа не следовало, и он замолкал.
Сейчас Недобежкин просто сидел, бессильно привалившись к стенке, и бормотал проклятия в адрес «верхнелягушинских чертей» и бандитов из «банды Тени». Пётр Иванович имел лучшую выдержку. Он тоже сидел у стенки, но молча, и размышлял о том, что рано, или поздно, но их всё равно кто-то должен навестить. Не замуровали же их тут раз и навсегда?? Ещё Пётр Иванович думал о Сидорове. Серёгин всё старался предположить, где эти бандиты могли бы его держать. Однако в голову лезли абсолютно ненужные и вредные мысли, такие: «Вот, Сидоров! Такой молодой был, а пропал ни за грош, ни за копейку!». Серёгин облокотился на стенку боком, он пытался заснуть, но заснуть не получалось — очень уж было жёстко. Поёрзав немного, Пётр Иванович вдруг замер: откуда-то из-за сплошной стены долетали некие едва слышимые звуки. Серёгин перестал ворочаться и прислушался. Скулит кто-то, или… Всё на свете тут заглушал Недобежкин своим зубровым рёвом и топотом.
— Василий Николаевич, — тихо сказал Серёгин. — Тише, там за стенкой кто-то есть.
— Что? — шумно осведомился Недобежкин и со всего маху приземлился около Серёгина. — Что?
— Прислушайтесь, — прошептал Пётр Иванович, приложив к стенке правое ухо. — Похоже, что мы тут не одни.
Наконец-то Недобежкин умолк и раскрыл уши. Да, за стенкой безусловно, томится кто-то ещё. И этот кто-то тихо плачет тоненьким голоском.
