Синицын не останавливался. Он включил фары, чтобы видеть, куда едет, и гнал во всю прыть. На огромной скорости он вписался в поворот, что оказался на пути и попал уже не в пещеру, а в настоящий подземный ход, чьи стены и пол были выложены аккуратными булыжниками. «Волга» — машина не горная, на булыжниках она подскакивала, словно резвый архар, а приземлялась достаточно жёстко на свои изношенные рессоры. После каждого приземления Ежонков ныл и стонал, умолял об остановке, но Синицын не слушал. Не слушал, потому что уже видел впереди высокую «корму» подземного вездехода. Этот вездеход был весь утыкан яркими фарами, они слепили Синицына, и он пару раз едва не въехал в стену. Ежонков рядом с ним, вообще, зажмурился, чтобы не видеть, как сумасшедший разбивает его машину.
А Синицын, видимо решил вправду, догнать «панцер-хетцер» — он не думал сбавлять скорость, он вцепился руками в руль, глазами — в неровную дорогу. «Панцер-хетцер» шёл по этой неровной дороге плавно, словно бы ехал по льду, и, углубившись достаточно глубоко под землю, начал стремительно набирать скорость. Синицын почувствовал, что «Волга» слишком слаба по сравнению с этим техномонстром и, как бы ни пыжилась — догнать его она не сможет ни за какие коврижки. Закончилось тем, что «панцер-хетцер» развил космическую скорость и проворно скрылся из виду, а Синицын не вписался в очередной поворот и закончил погоню «носом» в стену. Ударившись, «Волга» помяла капот, а на её крышу обрушилась солидная порция земли.
— Чёрт! Чёрт! — ныл Ежонков. — Ну что же ты наделал, окаянная твоя голова??
— Блин! — фыркнул Синицын, поняв, что угробил последний транспорт, и удивляясь, как это не угробил самого себя. — Чтоб тебя! — ругнулся он на сбежавший от него вездеход.
— Выметайся, это моя машина! — приказал ему Ежонков, потирая шишки. — Вон! Ты, фашист, разбил мою любимую машину!
— Заткнись, пока не врезал! — посоветовал ему рассердившийся на всё происходящее Синицын. — Думай, лучше, что дальше делать! Они увезли Серёгина и Недобежкина, а мы тут застряли!
— А откуда ты знаешь, что они их увезли? — жёлчно пробурчал Ежонков, скукожившись в кресле. — Ты что, браток, Вольф Мессинг??
— Нет, — тихо и серьёзно возразил Синицын, чем заставил буяна Ежонкова замолчать и прислушаться к себе. — Я начинаю что-то припоминать… Они меня повели под землю, и кажется, сюда, в эту штольню…
— Да? — Ежонков уставился на Синицына удивлёнными глазками. — А ну-ка, ну-ка! — он даже позабыл про разбитую «любимую машину». — Давай, рассказывай!
— Не перебивай! — отогнал Ежонкова Синицын. — Они повели меня под землю, я был в наручниках… Да, у меня были скованы руки. Я помню, как пытался вырваться, но не смог. А потом — они забросили меня в какой-то кузов. Там было жёстко, холодно…
— В общем, погрузили, — констатировал Ежонков. — Хватит жаловаться на дискомфорт — ты не девица. Давай, дальше рассказывай — куда повезли-то?
— В Верхние Лягуши! — буркнул Синицын. — Туда нам, браток, и больше никуда. Там они сидят, в Лягушах. Там ихний Смит и там ихний Гопников.
— Хорошо, — согласил Ежонков. — Мне с тобой тоже больше терять нечего. — Смирнянский в тюрьме… Чёрт, ну и вспушат меня! Давай, Синицын, выковыривайся из этой склянки, и погнали в твои Лягуши!
… Большие и старые часы, висевшие на обшарпанной стене рядом со связкой чеснока, пробили час утра. Стукнули они всего один раз, громко и чётко:
— Стук! — от времени колокольчик в них зарос паутиной, запылился. Поэтому получилось не «Бомм!», а именно «Стук!»
Плотник Гаврила Семёнович не спал. Как только он услышал это «Стук!», он медленно и осторожно поднялся с кровати и, не зажигая свечи, в темноте тихо вышел в сени. Нарыв в старинном комоде, под хламом, фонарик, Гаврила Семёнович щёлкнул тумблером. Сени озарились ярким светом. В сенях не было окон. Поэтому плотник не боялся, что его заметят. В ярком свете отчётливо различалась крышка погреба. Её-то Гаврила Семёнович и открыл. Вниз вели ступеньки. Их было не меньше двадцати. Подсвечивая ярким фонарём, плотник двинулся в подвал. Спустившись немного, он закрыл за собой крышку. Щёлкнул замок. Когда ступеньки кончились, Гаврила Семёнович очутился перед дверью. Найдя в кармане увесистую связку увесистых ключей, плотник принялся за многочисленные запоры. Сладив с ними, Гаврила Семёнович вошёл в некое помещение. Отыскав на стенке выключатель, он щёлкнул им и включил свет. Свет был неярок: его излучала единственная лампочка, что болталась под потолком на проводке.
— Ты где? — осведомился плотник у того, кто должен был находиться в этой небольшой комнатке, запертый на все эти увесистые замки, удерживаемый в темноте.
— Тут! — проныл чей-то обиженный голосок.
— Прекрасно, собирайся, слизняк, — постановил деревенский плотник голосом некоего преступного авторитета. — Хотел на «Наташеньку»? Сегодня мы на неё пройдём!
