Рабочие, торговцы, молодые люди, ищущие место в жизни, бандиты и аферисты, женщины всех цветов кожи и даже чета греков, бог весть откуда взявшаяся. И все они, даже белокурые немцы с недавно открытой фабрики по производству какао-порошка, даже высоченные англичане с железной дороги, стали жителями зоны какао; они приспособились к обычаям этого ещё полудикого края с его кровопролитными схватками, засадами и убийствами. Они прибывали и вскоре становились стопроцентными ильеусцами, настоящими грапиунами, которые разбивали плантации, открывали лавки и магазины, прокладывали дороги, убивали людей, играли в кабаре, пили в барах, строили посёлки, покоряли дикую сельву, наживали и теряли капиталы и чувствовали себя такими же старожилами, как и коренные ильеусцы из семей, живших здесь ещё до эпохи какао.
Благодаря этим людям, таким несхожим между собой, Ильеус стал терять облик лагеря жагунсу и становился городом. Все они – даже последний босяк, приехавший, чтобы поживиться за счёт разбогатевших полковников, способствовали феноменальному прогрессу региона.
Ильеусцы душой и телом, хотя и не рождённые в Бразилии, родственники Насиба, Ашкары, участвовали в борьбе за землю, причём их подвиги были одними из самых славных и героических. Их можно сравнить только с подвигами братьев Бадаро, Браз Дамазиу, знаменитого негра Жозе Ники и полковника Амансиу Леала. Один из братьев Ашкаров, по имени Абдула, третий по старшинству, погиб в кабаре в Пиранжи во время мирной игры в покер после того, как убил троих из пяти подосланных к нему жагунсу. Братья так отомстили за его смерть, что память об этом сохранилась надолго. Чтобы узнать об этих богатых родственниках Насиба, достаточно полистать документы в архивах суда, прочитать речи прокурора и адвокатов.
Его называли арабом и турком, это правда. Но поступали так его лучшие друзья и делали это по-свойски, душевно. Насиб не любил, когда его называли турком, он возражал против такого прозвища, раздражался, а бывало, и выходил из себя:
– Мать твоя – турок!
– Но, Насиб…
– Как угодно, только не турком. Я бразилец, – он бил огромной ручищей по своей волосатой груди, – и сын сирийца, слава Богу.
– Араб, турок, сириец, какая разница…
– Какая разница, недоносок?! Какое невежество. Ты не знаешь ни истории, ни географии. Все турки – бандиты, самая распроклятая нация на свете. Для сирийца не может быть оскорбления хуже, чем назвать его турком.
– Ну, Насиб, не сердись. Я совсем не хотел тебя обидеть. Для нас все иностранцы одинаковы…
Возможно, его называли так не столько из-за его ближневосточного происхождения, сколько из-за больших, чёрных, висячих, как у низложенного султана, усов, которые он поглаживал во время разговора. Эти пышные усы росли на толстом добродушном лице с огромными глазами, в которых вспыхивало желание при виде любой женщины. Его крупный жадный рот был готов рассмеяться в любую минуту. Это был исполинских размеров бразилец, высокий и толстый, с плоским затылком и пышной шевелюрой, с большим пузом, «как на девятом месяце» – подкалывал его Капитан, когда проигрывал Насибу партию в шашки.
– На родине моего отца… – так начинались все истории, которые он рассказывал во время долгих бесед, когда поздно вечером за столиками бара оставались только его близкие друзья.
Потому что своей родиной он считал Ильеус, весёлый город у моря среди плантаций какао, этот плодороднейший край, где он вырос. Его отец и дядья по примеру Ашкаров прибыли сюда сначала одни, оставив семьи в Сирии. Насиб приехал позднее с матерью и старшей сестрой, которой было тогда шесть лет, а ему не исполнилось и четырёх. Он смутно помнил путешествие в третьем классе и высадку в порту Баии, где их встречал отец. А когда они прибыли на корабле в Ильеус, то на берег их везли в лодке, поскольку в то время не существовало даже причала. А вот о Сирии он совсем забыл, у него не осталось воспоминаний о земле предков, настолько он сроднился с новым отечеством, настолько стал бразильцем и ильеусцем. Он словно бы родился в момент прибытия парохода в Баию, когда его со слезами обнял и поцеловал отец. Кстати, сразу после приезда в Ильеус отец Насиба, бродячий торговец Азиз, привёз детей в Итабуну, которая тогда называлась Табокас, в нотариальную контору старого Сегизмунду, чтобы записать их бразильцами.
Через четверть часа почтенный нотариус выдал ему документ о натурализации и с чувством выполненного долга положил в карман несколько мильрейсов. Он вовсе не был кровопийцей, брал дёшево и сделал доступным для всех юридический акт, превращавший детей иммигрантов, а то и самих иммигрантов, прибывших на работу в наши края, в полноправных бразильских граждан, продавая им отличные, вполне законные свидетельства о рождении.
