И, одновременно с собственным криком, он в три прыжка догнал Валю, которая уже остановилась у самого края пропасти, не зная, куда дальше бежать, и отшвырнул ее обратно, придавив собственной спиной к скале.
Все это произошло быстрее, чем можно было об этом подумать. Краем глаза Алексей успел заметить, что все уже стоят, вдавившись в скалу, спинами к потоку камней, докатившемуся наконец до них. Все остальное потонуло в диком грохоте, от которого едва не лопались барабанные перепонки.
Алексей оказался единственным, кто стоял лицом к камнепаду, хотя он с самого начала инстинктивно почувствовал: невозможно выдержать напряжение, возникающее, когда сплошной поток булыжников проносится перед самым лицом. Он зажмурился, руками прикрываясь от хлещущих осколков. Валька билась у него за спиной, как будто хотела вырваться.
Никто не знал, сколько времени все это продолжалось.
Тишина, наступившая после камнепада, была мучительнее, чем грохот. Алексею показалось, что он просто оглох. Он открыл глаза, потом снова зажмурился – теперь уже от солнца, пробивающегося сквозь оседающую пыль.
– Ах ты… – громко, не слыша себя, матюкнулся кто-то. – Неужели пронесло?
Все зашевелились, заговорили – лихорадочно, не веря в то, что действительно обошлось. Алексею хотелось опуститься на землю, обхватить голову руками, чтобы окончательно поверить, что он цел и голова его цела.
– Пошли отсюда, – сказал он. – Может, еще не все…
Они прошли оставшиеся метры, по-прежнему прижимаясь к скале, опасаясь нового камнепада. Валя шла позади Алексея и молчала, но даже сквозь скрипение мелких горных камешков под ногами он слышал, как стучат у нее зубы.
И уже почти у самого лагеря она вдруг закричала – дико, безудержно, словно от боли. Он тут же обернулся, схватил ее за плечи.
– Что ты? Что с тобой? – спрашивал он, прекрасно понимая, что с ней происходит. – Все же уже кончилось, Валька, посмотри, мы же уже пришли!
Он слегка встряхивал ее и поглаживал по плечам. Случись все это, не дай бог, с Дашей, Алексей знал бы, как ее успокоить. Но он не мог обнимать и целовать Валю даже ради того, чтобы она перестала плакать и биться.
– А-Алеша, я же чуть не… Я живая, Алеша?! – рыдала Валька, размазывая слезы по серому от пыли лицу. – Господи, я же уже могла умереть!
– Все могли, но никто же не умер. Посмотри, все целы, ну, перестань!
Руки у Вали по-прежнему дрожали, хотя рыдания начали постепенно затихать под общие дружные уговоры. Она даже улыбнулась, шмыгнув носом.
– А мумие я все растеряла, – сказала она. – Прямо даже жалко!
– Ничего, мое возьмешь, – махнул рукой Алексей.
– Да ты что, Алеша? – Глаза у Вальки сделались круглыми. – А тебе как же? Нет, ни за что не возьму! Мало того что…
– Ты что, хочешь, чтобы оно мне самому понадобилось, раз не берешь? – прикрикнул он. – Обидно же – зачем ты туда ходила? Смерти в лицо посмотреть? Бери, Валька, не болтай ерунды.
Его вдруг охватила такая страшная усталость, какой он не знал прежде – ни от жары, ни от работы, ни от лазанья по горам. Он-то знал, что действительно смотрел смерти в лицо, глядя на каменный поток…
– Большой начальник будешь! – хлопнул его по плечу улыбающийся Рахим. – Командир будешь!..
– Большие начальники в кабинетах сидят, – усмехнулся Алексей. – Ты бы, Рахим, лучше выпить чего-нибудь вечером принес, отметить второе рождение.
Он вернулся домой ранним августовским утром. Из Домодедова доехал на такси, но отпустил машину на Пушкинской площади. Алексей любил Москву во всякое время суток, а в это – особенно. Огромная она была, прохладная, ясная – его город.
Он хотел наполниться Москвой, и даже желание поскорее увидеть Дашу не заставило его отказаться от этой, первой после разлуки, прогулки по единственному своему городу. Он прошел по Тверскому бульвару до Малой Бронной, потом повернул к себе на Патриаршие. Лебеди уже проснулись и плавали по живой глади пруда, усиливая ощущение ясности и чистоты, которым дышало это утро.
Алексей тихо открыл дверь, бесшумно прошел по коридору в свою комнату. Остановился у порога и смотрел на спящую Дашу.
Она лежала на спине, но отвернув голову, и он видел только нежный абрис ее щеки, и пряди золотых волос, и розовое, как ракушка, ухо. Он смотрел на нее минут пять, не в силах сделать ни шагу, чтобы не разрушить это хрупкое очарование.
В детстве и ранней юности он много знал стихов – мать любила стихи – и сразу вспомнил: «И тихо, как вода в сосуде, стояла жизнь ее во сне», – написанное чуть не сто лет назад, но о Даше…
Только сейчас, глядя на нее, спящую, Алексей понял, что это значит на самом деле: «Я буду тебя ждать». Она спала – и ждала его, и золотистые пряди ждали его, и рука, лежащая поверх одеяла. Он подошел все так же бесшумно и поцеловал ее в висок, прижавшись загорелой своей щекой к ее щеке, и она открыла глаза навстречу его взгляду…
Это было самое лучшее в их отношениях – его возвращения и ее ожидание. Никогда он не мог забыть того, первого возвращения; оно и было для него Дашей.
