В Вене Бернхард Цехетмайер смотрел в окно на дворцовый парк музея Бельведер, омываемый дождем. Сады полого спускались к улице Реннвег, радуя глаз подстриженными живыми изгородями, фонтанами и скульптурами. С большой террасы со светской любезностью улыбались людям разнолицые загадочные сфинксы – демонические двухметровые химеры, крылатые полудевы-полульвицы, безразличные к непогоде.
Он любил этот город, вечную Вену, едва изменившуюся со времен Каналетто [68], равнодушную к моде, декадансу, огрублению и уродству, правящему современным миром. И все-таки дирижеру казалось, что появилась надежда: повсюду в Европе ширилось движение, которое рано или поздно возродит былые ценности. Движение это необоримо. Здесь, в Австрии, реакционный кандидат провалил свою предвыборную кампанию, по-идиотски длинную, по меркам нормального человека – 365 дней! – но наступит час, и силы реакции скажут свое слово повсюду в Старом Свете. Цехетмайеру этот человек нравился не больше кретина, представляющего экологов, но победы «темных сил» он ждал с нетерпением.
Дирижер обернулся.
Толпа людей отряхивала воду с анораков на музейные полы. Посетители явились сюда ради жалких произведений Климта, они поклоняются вульгарному дизайнеру интерьеров. Глупцы! А он ведь тоже Густав… Но карлик по сравнению с другим, с гением… «Поцелую» Климта музыкант предпочитал «Смерть и Деву» Эгона Шиле. Этот хоть не припудривал картины золотыми конфетти и прочими ухищрениями, недостойными даже афиши кабаре. Его лицо было грубым, резким, высокомерным. Последними творениями Шиле стали зарисовки его жены Эдит – умирающей, на шестом месяце беременности. Она лежала на смертном одре, он писал, а потом скончался от испанки – через три дня после нее. Сколько же мужества требовалось бедняге! А символом Вены стал Климт, что говорит о том, как низко пал этот город…
Цехетмайер заметил пробирающегося через толпу Визера.
Дирижера начали утомлять встречи в общественных местах – коротышка маскировался, как киношпион! Кому интересны их разговоры? Впрочем, полученные накануне новости рассеяли дурное настроение.
– Привет, – поздоровался Визер. – Есть что-то интересное?
Тон миллиардера выдавал недовольство. Цехетмайер с трудом сдержал раздражение. «Что он себе возомнил?! Думает, у меня много свободного времени? Что я так забавляюсь? Что назначил встречу, чтобы расспросить, как поживает его четвертая невеста, которая задумала пощипать богача?»
– Нашли след Гюстава… – сказал он.
Визер вздрогнул.
– Ребенка?
Музыкант пожал плечами.
– Он жил на юго-западе Франции, в маленьком городке в горах. И до прошлого лета даже ходил там в школу.
– Откуда известно, что это он?
– Никаких сомнений: директриса опознала его по фотографии, а фамилия у него такая же, как у полицейского, одержимого Гиртманом.
– Что… Как? Я не понимаю.
«Неудивительно», – подумал
– Важно, что мы подбираемся все ближе, – ответил он, пытаясь держать себя в руках. – У нас появился уникальный шанс. Очень вероятно, что Гиртман навестит ребенка, как только представится возможность. Выйдем на след мальчика – рано или поздно узнаем, где появится швейцарец. На сей раз мы не имеем права на ошибку, не можем профукать этот подарок Судьбы.
– Вы видели его лицо?
Эмманюэль Вангю сдвинула брови, пытаясь вспомнить.
– На нем был капюшон, как… как на том,
– Сколько ему лет? Ну хоть приблизительно…
Она колебалась.
– Лет сорок пять… Не молоденький…
– Блондин, брюнет?
– Он был в…
– …капюшоне, да, я знаю, – сказал Морель доброжелательным, но нетерпеливым тоном. – Вы разбираетесь в оружии?
– Нет. Совсем нет.
Он вздохнул, что-то напечатал на компьютере.
– Подождите, – попросила она.
Морель поднял глаза.
– Кажется, я что-то видела…
Он насторожился и едва заметно кивнул, чтобы не сбить ее настрой.
– Насчет оружия.
– Что именно?
– По-моему, на нем была кобура; я заметила, когда он встал и наклонился над… жертвой.
– Ко… кобура?
Мореля как будто ударили под дых. Он втянул воздух, хрустнул пальцами.
– Да. На бедре. – Она ткнула пальцем в то место, где висела предполагаемая кобура.
Морель побледнел.
– Вы уверены?
Она насторожилась.
– А это важно?
– Вообще-то да, – ответил он.
– Да, уверена.
– Минутку, пожалуйста.
Он снял трубку.
– Это Морель, господин полковник; я должен с вами поговорить, лично и как можно скорее.
Затем повернулся к Вангю.
– Попробуем составить словесный портрет. В капюшоне, – уточнил он. – Не волнуйтесь, не насилуйте себя – это освежит воспоминания. Может получиться. Не исключено, что вы видели больше, чем думаете.
