— Нагляделась сегодня, наслушалась. Родней твоей — вот как сыта. Все то же: «свое», «собственное». Мама еще жива, а они уже наследство делят, норовят друг у друга вырвать. Ты б на Михаила глянул — зверь, зверем. «Все мое — кричит. — Мое!..» Теперь вот и у нас «свое». Дом строим. А как же революция?
— Человек должен иметь крышу над головой, — отозвался Тимофей. — Зверь и тот логово имеет, птица — гнездо.
— Я не о том, — продолжала Елена. — Я о самой сущности. В человеке крепко сидит то самое «мое». Только на свет появится, совсем несмышленое, а уже ртом ищет, к чему бы присосаться.
— Только дура курица от себя гребет? Ты это хочешь сказать? Так я уже от бати такое слышал...
— Да не об этом я, — в сердцах прервала его Елена. — будущем думаю. Веками так воспитывался человек, из поколения в поколение. Чуть поднимется на ноги, заговорит, и уже — «моя мама», «моя игрушка». Вырастет — «моя лошадь», «моя корова», «мой дом», «мое хозяйство». Сложно все это. В артель не очень-то идут?
— По глупости своей.
— Нет, — покачала головой Елена. — «Мое» не пускает.
— Выгоду надо показать — пойдут.
Елена подхватила.
— Вот видишь! Опять — выгода. Как же новую жизнь с этого начинать?
— А ты как думаешь, человек сразу изменится? Отсюда и начнем. С привычного. С того, что у него в крови. Раскинет мозгой — не выстоять против кулака в одиночку, и придет.
— Опять? — укорила Елена. — «Мозгой». «Когда уже отучу тебя?
Тимофей махнул рукой:
— Горбатого могила исправит. — Подумал, вернулся к прежнему разговору: — Мужику бы понять: сейчас ему никак без колхоза не обойтись. А в совместном труде и «мое» забудется, отойдет.
— Ой, долго оно еще будет держать, — вздохнула Елена.
— Тебя же не удержало.
— Не знаю, — улыбнулась Елена. — Головой ли, сердцем пришла к этому?
— Какая разница. Главное — нашла дорогу.
— Не знаю, — повторила Елена. — Зачитывалась Некрасовым, плакала над ним. Увлекалась Чернышевским. А вокруг такое... Сначала это был бунт против подлости. Потом встал вопрос: что делать? И созрело решение.
— Дворянка и мужик пришли к рабочим.... к большевикам, — вслушиваясь в свои слова, медленно проговорил Тимофей. — И разве ты одна? Разве я один? — Вдруг загорелся. — Понимаешь? Понимаешь, какая в них сила?!
И они надолго замолчали. С перебоями, со скрипом выстукивали на стене ходики: тик-так, тик-так. И снова: тик-так. В боковушке сладко посапывал Сережка.
— Набегался, — нарушил молчание Тимофей.
— Упрямый, как ты, — заметила Елена, вспомнив бегство Сережки. — Не захотел с дедом проститься.
— Мужчина. Дом строил. — В голосе Тимофея послышались гордые нотки.
— Много сделали?
— Стропила поставили. Покроем — можно мазать.
Хозяева давно угомонились, а они говорили, говорили.
Заворочался Сережка, забормотал что-то во сне.
— Воюет, — прошептала Елена, прижимаясь к Тимофею.
— Хорош парень растет.
— Так уж и хорош? — подзадорила мужа Елена.
— Хорош, — уверенно проговорил Тимофей. — И каламути в нем будет меньше. Меньше! — Им вдруг овладел порыв яростной нежности к этой удивительной женщине, пришедшей к нему из совершенно чужого, неведомого ему мира, чтобы дать жизнь его Сережке! Его сыну! Казалось, он сломит ее, как хрупкий стебелек. — Моя пичуга. Моя... — И задохнулся.
Она смеялась:
— Почему твоя? Может быть, еще чья-нибудь?
— Нет-нет, — твердил Тимофей. — Моя, моя.
— Вот видишь, собственник ты, — с улыбкой упрекнула Елена. — Самый настоящий собственник, феодал, магараджа, султан турецкий.
Он приник к обнаженному, смутно белеющему в потемках плечу, затем ткнулся разгоряченным лицом в маленькие, по-девичьи упругие груди, задышал часто, взволнованно. И нежно, и требовательно, большими нетерпеливыми руками ласкал ее тело. Оно, как всегда, было податливое, послушное и... безучастное.
И все же что-то новое задрожало в нем. Елена с замиранием сердца прислушалась к этому ранее незнакомому трепету, возникшему в самой глубине ее естества; затаила дыхание, боясь испугать то, что так долго ждала; ощутила, как в нее вселяется какая-то неведомая сила. Она охнула, оторвала его лицо от своей груди, порывисто приблизила к себе, торопливо нашла его губы...
