Дыкин взглянул в глаза Дмитрию Саввичу:
— Вы, кажется, собирались эвакуироваться?
— Собирался, — выдержав его взгляд, ответил Дмитрий Саввич. — Семья уехала.
Маленькие хищные глазки Дыкина словно впивались в доктора, а мясистый, нависающий на губы нос будто принюхивался к нему.
— Что же вы?.. — быстро спросил.
— Хотите знать, почему остался? — спокойно осведомился Дмитрий Саввич, хотя голову сверлила мысль: «Неужели напал на след?» — А остался я, Филипп Макарович, повинуясь своему врачебному долгу. Есть в нашей профессии вот такое понятие. И каждый врач обязан ему следовать, если он, конечно, не проходимец... Уже перед отправкой эшелона прибежала женщина. Плачет, просит спасти дочь. Что мне оставалось делать?
— Это Пыжова. Ее муж у шкуровцев был.
— Может быть. Меня такие подробности не интересуют. Она просила помочь дочери. А для врача существуют лишь больной и его болезнь, которую надо победить.
— Интересно. Это что же, существует такой закон?
— Если хотите — да. Когда вас привезли среди ночи с аппендицитом, этот закон поднял меня с постели и привел к операционному столу... А если бы я продолжал спать и вышел на работу в урочное время? Перитонит. Сепсис. Смерть. Я не имел бы удовольствия видеть вас сегодня, уважаемый Филипп Макарович.
— Я был тогда в ужасном состоянии! Премного вам благодарен... Но тогда вы просто не доспали ночь, а теперь, очевидно, помимо своего желания остались у немцев.
— Ну, Филипп Макарович, вы удивляете меня. Неужто не ясно, что степень жертвенности врача — малым ли он себя ущемил, или многим — в конечном счете не имеет никакого веса, когда решается вопрос о жизни и смерти. Главное — была бы эта жертвенность, был бы выполнен врачебный долг. Ведь в обоих случаях, и с вами, хотя я только не доспал, и с роженицей, которая невольно задержала меня здесь, не приди я вовремя на помощь, конец грозил быть одинаково печальным.
— Знаете, убедительно, — согласился Дыкин. — И все же невероятно. Какое же надо иметь мужество, чтобы оставить семью, отказаться от своих намерений... ради спасения чужого человека!
— Все, Филипп Макарович, гораздо проще. Когда зовут медика, он не вправе задумываться: идти или нет, соответствует ли это его желаниям, какие для него будут последствия, как отразится такой визит на его собственной судьбе?.. Ну, а если быть до конца правдивым — я надеялся оказать помощь и догнать семью. Однако... случай оказался чрезвычайно сложным. — Дмитрий Саввич развел руками. — Обстоятельства сложились против меня.
— И даже то, что подвергли себя опасности, не могло повлиять на ваше решение?
— Опасности? — удивился Дмитрий Саввич, все время чувствуя какой-то тайный умысел Дыкина. — О какой опасности вы говорите?
— Вы не боитесь немцев?
Дмитрий Саввич пожал плечами.
— Медицина далека от политики. — И хотя был уверен, что это далеко не так, желая убедить Дыкина, продолжал! — Она — космополитична. Болезнь равно опасна и немцам, и русским, и французам... Я лечу людей.
Однако эти рассуждения, имевшие цель ввести Дыкина в заблуждение, насторожили его. Этот мотив был хорошо знаком ему. За разговорами об аполитичности науки он когда-то сам небезуспешно прятал свою сущность.
— Да! — воскликнул он так, словно только теперь вспомнил о цели своего прихода. — Вашей машинкой можно воспользоваться?
— Машинкой?
— Ну да. Пишущей машинкой.
«Вот оно что, — подумал Дмитрий Саввич. — Ясно». А Дыкину ответил:
— С удовольствием оказал бы такую любезность, Филипп Макарович. Но ведь ее забрали. Как только началась война — потребовали сдать.
— Жаль, — проговорил Дыкин. — Надо бы кое-что напечатать.
— Чего нет, того нет, — успокаиваясь, проговорил Дмитрий Саввич, поняв, что начальник полиции надеется сличить шрифт и таким образом установить, кто печатает листовки.
— Жаль. Придется поспрашивать еще где-нибудь.
— В управе есть. А у нас сейчас и канцелярия не ведется.
Дыкин сказал, что в управу ему не хотелось бы обращаться, поговорил о том, о сем и вдруг спросил:
— Может быть, покажете свои владения?
Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять истинное намерение Дыкина. Несомненно, это был неофициальный обыск. Вопрос поставлен прямо, и от него не уйти. Дмитрий Саввич снова забеспокоился: если Дыкин войдет в палату к Громову... Но медлить, увиливать — значит вызвать подозрения. И Дмитрий Саввич с готовностью ответил:
— Пожалуйста. Если это доставит вам удовольствие...
Он пропустил начальника полиции вперед. Из шкафа с хирургическим инструментом взял нож, сунул его в карман халата и вышел вслед за Дыкиным. Вскоре Дмитрий Саввич убедился в том, что больные меньше всего интересуют Дыкина. Обходя палаты, он не обращал на их обитателей ни малейшего внимания. Зато дольше задерживался в подсобных помещениях. У двери, за которой лежал Громов, Дыкин спросил:
— И тифозные есть?
— Пока один случай.
Дыкин намерился было идти дальше, не решаясь ее открыть, но, видимо, передумал, обернулся к Дмитрию Саввичу.
— Можете показать?
Дмитрий Саввич молча распахнул дверь, не спуская взгляда с Дыкина и сжимая в кармане рукоятку ножа.
