Потом видение исчезло. Гулко, тревожно забилось сердце и сразу же наполнилось болью, от которой он очнулся. Болело все тело, и он понял, что эта боль вернула его к жизни.
Нет, он не мог лежать у ног обступивших его врагов. Превозмогая слабость, поднялся, готовый стоя принять смерть. Но его подхватили под руки и снова привели на допрос. Он увидел взгляд переводчицы, будто прикованный к его обнаженной груди. Глаза ее расширились, как у безумной. Она вскрикнула и лишилась чувств.
— Эти женщины... — пренебрежительно проворчал Фальге. — Они готовы падать в обморок даже при виде резаного петуха.
Клару Георгиевну вынесли. Фальге обернулся к пленнику.
— О, как тебя рисовали! — восхищенно воскликнул. — Годный мама не сможет узнавать... — И не без иронии продолжал: — Конечно, ты будет молчать.
В голове у Герасима шумело. Во рту пересохло. Он еле держался на ногах. И все же нашел в себе силы на издевку врага ответить насмешкой:
— Угадал. Я «будет молчать».
— Отшень хорошо, — закивал Фальге. — Но это есть цветочек. Ягодка будет завтра. Отшень кислый ягодка. Абвер не знает «не хочу говорить». Абвер знает развязывать язык...
— И абвер облизнется, — хрипло проронил Герасим.
К сараю, куда бросили на ночь пленного летчика, пробрался Семен Акольцев. План операции был дерзкий, но единственно возможный. Обсуждая его, Дмитрий Саввич сказал, что промедлить, — подыскивая иной, менее опасный вариант, значит упустить благоприятный момент.
Наступило самое подходящее время приступать к делу. Семен выглянул из-за угла сарая. Часовой, попыхивая сигаретой, стоял вполоборота к нему. И тогда послышались торопливые шаги. К комендатуре быстро шла Фрося. Часовой обернулся к ней, окликнул. Фрося остановилась, взволнованно сказала, что ей нужен герр комендант.
— Все хорошенькие фрейлен хотчет комендант, — засмеялся часовой. — Я может заменить коменда...
Семен нанес ему удар ножом. Другой рукой зажал рот. Подбежала Фрося, выдернула из дверной ручки лом, который служил запором, вошла в сарай. Следом за ней Семен втащил уже обмякшее тело часового, снял с него автомат.
Герасим не верил своим глазам. Все происходило будто во сне. Он слышал тяжелое, прерывистое дыхание неизвестных людей. Какая-то девушка увлекла его за собой, шепнув: «Держись за меня». А он не мог быстро идти. Все его тело пронзала боль. Они с трудом обогнули саран, шли по канаве, по каким-то огородам в кромешной тьме августовской ночи. Надвигалась гроза. Может быть, последняя летняя гроза. Потом их догнал парень. Девушка сердито упрекнула его: «Где ты запропастился?» Он молчал, подхватил его, Герасима, под другую руку. И снова шли. Временами Герасиму казалось, что он теряет сознание. И все же шел, сбивая в темноте босые ноги. Он не мог вдохнуть полной грудью, и ему не хватало воздуха. Он готов был упасть и лежать без движения, наслаждаясь покоем, просто покоем. Но его спасителям некогда было задерживаться. И они влекли его дальше. Упали первые капли дождя — крупные, теплые, не принесшие свежести. Прокатился отдаленный гром...
Потом их окликнули. Герасим хорошо слышал этот грубый окрик: «Кто тут шляется по ночам?» Им надо было убегать. А он не мог бежать. И тогда парень сказал девушке: «Веди его. Ты знаешь куда. Я вас прикрою, задержу Гришку. Только поторопись...» Она была сильная. Однако ей трудно было его поддерживать. И они шли как пьяные. Позади началась перестрелка. А у самого его уха звучал вздрагивающий шепот: «Потерпи еще немного. Ты же герой. Вот. Вот так. Уже близко...» Он еле преодолел пролом в кирпичной стене. Устала и девушка. Стояли, прислонившись друг к другу.
Дождь усилился, зашумел в листве, освежил лица. И снова она, эта безжалостная девушка, заставила его идти. Они пробрались сквозь заросли маслины, разросшейся вдоль стены. Колючки исцарапали его. Именно это болевое ощущение подсказало ему, что он уже бывал здесь и так же натыкался на острые шипы, когда спасался бегством от больничного сторожа, не дававшего им, мальчишкам, лакомиться терпковато-сладкими плодами.
Они были в больничном саду, в самом глухом углу, где стоит морг. Взрослые называли это мрачное островерхое строение часовней, а мальчишки — мертвецкой и обходили десятой дорогой. Говорили, будто на чердаке мертвецкой живет филин, и кого он увидит, на того накличет смерть...
Это в глубине сознания, вне участия Герасима возникали ассоциации, воскрешая забытое. Сам он уже не управлял собой, своими чувствами, своим телом. Он не потерял способности воспринимать окружающее, но оно заволакивалось туманной дымкой.
