— Э-эх, удалые! Не кони — звери! — восторженно завопил всегда молчаливый Харлампий. Ведь это впервые в его руках вздрагивают, трепещут, живут вожжи. — Э-эх, ретивые. Остатний раз послужите хозяину, потешьте на прощанье!
Он привстал, попустил вожжи, пронзительно свистнул. Взвихрился из-под копыт снег, замелькали лица, запело в ушах...
Пришпорили коней конвоиры, понеслись следом. На росстани и сани, и всадники свернули к станции и вскоре скрылись из вида.
— Выходит, Палашка дело баила, — раздумчиво проговорил Кондрат. Разжеванный конец затухшей «козьей ножки» присох у него к губе. Он повернулся к Петру. — Не иначе всех туда свозят. Пойдем поглядим.
— Благодарствую, — отозвался Петро. — Нагляделся.
Ему явно было не по себе. Обида на Михайла как-то отошла на задний план, притупилась... Он представил на его месте себя и невольно сжался, растерянно бормоча:
— Да как же это? По какому праву всего лишать, еще и...
Со стороны косовского подворья донеслись слезные причитания Глафиры и пьяная песня Емельяна:
— Да что же это? — сам с собой разговаривал Петро. — Никак и Емельку... А там и до меня доберутся? — И хоть здравый смысл подсказывал, что ему нечего бояться, Петро чуть ли не бегом подался домой. «От них всего можно ожидать, — твердил про себя. — Всего. А у меня, дурака, золотишко, почитай, на виду».
В свое время, когда, готовясь на фронт, Елена проходила практику в госпитале, больничная тишина произвела на нее неизгладимое впечатление. Она показалась ей торжественной и незыблемой в своем невозмутимом спокойствии. Спустя некоторое время Елена узнала, что это далеко не так, что тишина эта — зыбкая и хрупкая, что она напряжена до предела и каждое мгновение готова прорваться мучительным стоном, зубовным скрежетом, смертельным криком.
За время работы во фронтовых госпиталях Елена привыкла ко всему. Она насмотрелась горя, страданий, человеческих мук и уже не воспринимала их так остро и непосредственно, как прежде. Она не ощущала тревожной тишины палат, занятая своими обязанностями. Потом и вовсе отошла от медицины. А теперь, попав в больницу смертельно израненной и чудом возвратившись к жизни, Елена с каким-то необъяснимым волнением прислушивалась к тому, что происходило в чуткой больничной тишине, вздрагивая при малейшем шорохе.
В ней будто что-то надорвалось. Ее неотступно преследовал какой-то тайный страх, вошедший в нее вместе с возвратившимся сознанием. Это «что-то» было невидимым, безликим, непонятным и оттого еще более страшным. Оно было жестоким и неотвратимым. Елена с особой силой ощутила это после ареста Тимофея. Да, вопреки всем, кто, жалея ее, скрывал истину, она узнала все. Этот арест вверг ее в смятение. Духовный кризис едва не свел ее в могилу. Ведь, когда человек теряет волю к жизни, жизнь уходит от него.
Это были невыразимо трудные дни. Однако она выстояла. Всего лишь одна нить связывала ее с жизнью — Сережа, сын. И этого оказалось достаточно. Мысль о нем — еще несмышленыше, остающемся совсем одиноким и беззащитным, заставила ее бороться с новой силой. Произошло, казалось бы, невозможное — она победила смерть.
А потом пришел Тимофей. Ему стоило больших усилий казаться таким, каким он был всегда. И все же эти усилия оказались напрасными. Елена сразу почувствовала: радость Тимофея чем-то омрачена. Его выдавали растерянность и недоумение, которые он тщетно пытался скрыть.
«Ну, как тут без меня? — оживленно заговорил он. — Слышал — молодцом?! Ты уж извини, что оставил в такое время. Дела...»
«Не надо, Тимоша, — тяжело вздохнула она. — Не надо...»
Он понял. Склонился над ней, прижался лицом к ее щеке. Замер. Елена слабой рукой перебирала его волосы. Молчали. В этот миг они были счастливы. Они ничего и никого не замечали. Они забыли о Сережке, который неслышно сидел в сторонке и, как завороженный, не спускал с них глаз.
Наконец Тимофей выпрямился. И снова в его взгляде отразилось нечто потаенное, может быть, скрытое от других, но не от Елены.
«Что с тобой?» — обеспокоилась она.
«Нет, ничего, — попытался увильнуть Тимофей. — Откуда ты взяла?»
«Скрываешь?» — обиделась Елена.
Тимофей знал, как Елена относилась к Маркелу. Ему не хотелось ее расстраивать. Ведь даже его — здорового, крепкого мужика — это происшествие выбило из колеи. Как же ей сообщать такое?..
Но Елена настаивала. И Тимофей, не глядя на нее, сказал о том, что его мучило, не давало покоя:
«Сегодня арестовали Маркела».
Елена почувствовала удушье, инстинктивно закрылась рукой, будто защищаясь от внезапного удара. Отступивший было страх снова обрушился на нее.
«Прятал оружие, — жестко продолжал Тимофей, — По доносу накрыли».
