А Елена очень нуждалась в этом. Она очень болезненно реагировала на то, что письмо Тимофея не достигло цели, еще больше замкнулась в себе.
Он ежедневно наведывался в депо, где лежало его заявление. Часами высиживал в бригадном доме — «брехаловке» — с поездными, проникаясь уже новыми заботами. Его немного пугало, что отвык от паровоза, кое-что и позабыть успел. Очевидно, об этом думали, когда рассматривали его заявление. Тимофею, наконец, сообщили, что берут в депо, однако не в поезда, а на маневры. Такое решение, конечно же, ущемляло его. Но ему дали понять, что мера эта временная, что все зависит от него самого: сумеет быстро освоиться — переведут помощником в поезда.
Домой Тимофей пришел в приподнятом настроении.
Еще с порога заговорил:
— Ну, мать, где моя роба?
— Взяли?
— А почему бы и нет? Завтра, пожалуй, вызывалыцик постучит.
Рабочая одежда Тимофея висела в сенцах. В свое время Елена ее
выстирала, будто чувствовала, что еще пригодится. Он внес ее в дом, чтобы обогреть, и сразу знакомо запахло въевшимся в ткань мазутом, угольной копотью.
Потом он приводил в порядок сундучок, с которым раньше ходил на работу и где теперь хранились гвозди, кое-какой инструмент. В такие жестяные сундучки паровозники кладут еду, отправляясь в поездку. Сундучок местами поржавел — кое-где ободралась краска. Тимофей мыл его, подкрашивал. Ему помогал Сережка, деловито сопел, говорил:
— На паровозе лучше.
— Лучше, — сдержанно соглашался Тимофей.
— Теперь уж покатаешь меня.
— Покатаю...
Елена поглядывала на них, улыбаясь, ловко орудовала иглой, пришивая карман рабочей блузы Тимофея. Теперь, когда все кончилось, определилось, в ее смятенную душу пришло спокойствие. Длительное напряжение сменилось пьянящей расслабленностью. Ей казалось, что самое страшное ушло навсегда, бесповоротно.
...За окном шумела весна. Рождалась новая жизнь. Рождались новые надежды.
В тени верзиловской хаты сидели Сережка Пыжов и Кондрат Юдин. Они поглядывали вверх, где высоко-высоко будто повисла на невидимых нитях пара голубей. Кондрат по-птичьи вертел маленькой головой, нацеливаясь ввысь то одним, то другим глазом. Сережка щурился, стараясь глядеть в знойное небо сквозь узкие щелки век, ослепленный щедрой яркостью синего небосвода, закрывал глаза и в наступившей темени еще долго видел бегущие по кругу маленькие оранжевые солнца.
— Белый твой, конечно, не тае, — говорил Кондрат. — Супротив голубки ничего не стоит.
Сережка посмеивался. С утра поднял он своих лучших летунов. Все уже сели. И только эти еще стоят в поднебесье. Без единого круга поднимаются они, круто забирая вверх, и так же садятся, медленно спускаясь по отвесной, часто-часто взмахивая крыльями. Его любимцы забирались так высоко, что скрывались с глаз, теряясь в бездонном небе.
— Нет, ты погляди, дядь Кондрат, погляди, как он хвост держит!
— Глядеть нечега. Твой белый мне и задаром не нужен. Ты б краще на моего злодея взглянул. Грудь — во! — развел Кондрат руки. — Носок, — показал кончик коричневого от никотина ногтя, — ну, что у горобца. Крылья, хвост распластает — шар.
— Это какой же? Не краснобокий ли?
— А что?
— Так он же «кораблит», на хвост садится, будто с горки катится.
— И-и, «катится». Все б так катились. Спытай Геську, коли мне не веришь. Геська все точно скажет, бо как ни приучаю — нет в нем голубятницкой стихии.
Геська — приемный сын Кондрату, а Сережке — товарищ. Вместе и в фабрично-заводское училище поступили.
— Тому ничего не надо, абы на руках догоры ногами ходить, — продолжал Кондрат. — Хвизкультурник. Откуда тая блажь? — Подсел к Сережке ближе и снова за свое: — Скоки я держу охоту? Почитай, годов тридцать. Какие фокусники перебывали за той период у этих вот самых руках! — разжал он ладони. — Сгадую, черный белохвостый был. У-у, что за умник! — Кондрат даже зажмурился и головой, которая почти вся утопала в ветхом картузишке, умиленно покачал. — Куда токи ни заносил! Пущу, а он, шельмец, все одно дорогу домой найдет. И на Путиловке пускал. И на Ветке. Взовьется, оглядится. Тут голубятники со всех сторон своих подтрухивают, чтоб, значит, замануть. А он, звиняй на слове, нужду свою справит и прямым направлением на родное подворье. Разов двадцать выкуп брал. Что токи ему не делали: и маховики выдергивали, и в резку пускали, и паровали. А лишь крылья отрастут — о уже шукай у Кондрата. С Бальфуровки прилетел, с Боссэ... А по месту и казать нечега. Схочется выпить — зараз его в пазуху и на продаж. Поки тую бутылку разопьем, глядь, уже дома — сидит, нитки распутывает. Стало быть, с крыши на крышу... А то было как-то — пеши добрался. И такая с ним стихия приключилась.
Последнее время Кондрат охотился на Сережкину красно-рябую голубку, эту самую, что сейчас стоит в голубой выси.
Поймать ее не смог. Теперь иначе думает заполучить ее. Потому и затеял этот разговор. Издалека повел:
— Да, повидал, повидал я на своем веку справжних красавцев, а краснобокий, скажу тебе, всех превзошел. По нынешним временам — редкостный голубь. Спаровать бы его с твоей красно-рябой...
