Они распрощались. Шумков пошел в заводоуправление, пожелав отпускнику хорошо отдохнуть. Сергей Тимофеевич повернул к бытовке — мыться, переодеваться. Казалось, все решилось, обо всем домолвились, но спокойствия он не обрел. Разговор с начальником цеха, его заверения не принесли ни уверенности, ни радости. Может быть, причиной тому была какая-то чрезмерная любезность Шумкова, да еще все тот же шумковский убегающий взгляд.
Не обманул старшой надежд Сергея Тимофеевича — избрал дело, которому он отдал без малого четверть века. Да еще и перещеголял батьку — инженером стал. А ведь все началось, может быть, с тех пор, как подростком увязывался Ростик с ним на завод. Тогда он и на коксовыталкивателе побывал, и на загрузочной машине. Когда Сергей Тимофеевич стал работать на электровозе коксоприемного вагона, от него и вовсе отбоя не стало. Затаится в кабине — только глазенки сверкают в ожидании вот того чуда, которое когда-то приворожило и его, пришедшего с войны солдата Сергея Пыжова.
Да, обрадовал Ростислав. Его дипломную работу: «Проект установки сухого тушения кокса в условиях Алеевского коксо-химзавода» рецензировал главный инженер Василий Дмитриевич Суровцев. Это он, как-то встретив Сергея Тимофеевича, сказал: «Умница у тебя парень, Тимофеич. Толковый». Как после такой похвалы не возгордиться родительскому сердцу?
В квартире Пыжовых беготня, хлопоты. Анастасия Харлампиевна готовит закуски и над пирогом колдует — все заглядывает в духовку газовой печки, чтобы не подгорел. Сергей Тимофеевич, уже одетый по-праздничному, раздвинул стол, взялся было помогать примчавшейся из города Аленке расставлять посуду. А она нашумела на него:
— Не понимаешь — не берись. Вилки слева кладут. Иди лучше маме помогай.
Он ушел, обиженный, на кухню. Открыл шпроты, банки с майонезом, зеленым горошком... И снова остался без дела. На него наткнулась Анастасия Харлампиевна, метнувшаяся от стола к печке, воскликнула:
— Господи, что ты путаешься под ногами?!
— Ну, женщины! — возмутился он. Той — не угодил, тебе — мешаю... Управляйтесь сами.
— Иди, иди, Сережа, — озабоченно отозвалась Анастасия Харлампиевна. — Займись чем-нибудь. Понадобишься — позовем.
Сергей Тимофеевич прихватил «Литературку», вышел на балкон. Алена проводила его лукавым смешком:
— И у мамы — не ко двору?
С деланным недовольством он проворчал.
— Больно разумной ты стала.
— Да не огорчайся, папка, — засмеялась она. — Я ведь любя.
Откинувшись в шезлонге, Сергей Тимофеевич видел, как Алена ставила посреди стола вазу с цветами, и любовался дочкой — стройной, грациозной. У нее мягкие черты нежного лица, на котором крупными казались лишь серо-голубые выразительные глаза, слегка вздернутый носик, по-детски припухшие губы — ну точный портрет двадцатилетней Настеньки. И волосы такие же — светло-русые, волнистые... коса, выращенная, выпестованная матерью с младенческих лет. Многие восхищенно оборачиваются по нынешним временам такая коса и в самом деле редкость. Современные девчонки все больше завивки да разные шиньоны громоздят.
Смотрел Сергей Тимофеевич на дочку и с беспокойством думал о той уже не столь далекой поре, когда уйдет она из родного дома. Что ждет ее впереди? Будет ли счастлива? А если навалится беда, хватит ли физических и нравственных сил достойно пройти свой путь?..
Да, для него Аленка — дочка, свое дитя. Сейчас она, наверное, знает, что не родная ему. Впрочем, это уже не имеет никакого значения. Главное, в, самом начале оградили ее детскую психику от травм, увезли, чтобы соседи и родственнички не ранили душу своими нашептываниями. И вырос хороший человек. Теперь она может сама рассудить, как ей поступать. И к его радости, даже не заговаривает об этом, по-прежнему считает его своим отцом.
Ей немного не повезло с институтом — два года работала фасовщицей готовой продукции на заводе, прежде чем удалось поступить. Зато уж показала и характер, и настойчивость...
Вошел Олег, попросил ключ от мотоцикла.
— Горе ты мое, — сказала Аленка, — Надо права иметь.
— Ладно, Алька, не будь жадиной, — отозвался Олег. — Матери надо кое-что докупить.
— А тебе и на руку — только бы мотаться, — проворчала Аленка, но ключ все же дала.
А Сергею Тимофеевичу вспомнилось давнее. Лет пять было Олежке. Праздновали День Победы. Когда смерклось, взвилась ракета, рассыпалась разноцветным дождем. И сразу же завертелись огненные вертушки, загремела канонада: зачастили резкие выстрелы и далекие глухие хлопки, расцвечивающие вечернее небо гирляндами красочного фейерверка... «Смотри, как красиво, Олежка!» — воскликнул он, поддавшись общему настроению ликующей, праздничной толпы горожан. А Олежка все ниже клонил головенку, втягивал ее в плечи, не смея поднять глаза. И он подхватил его на руки, инстинктивно заслонив собой, спрятав на груди.
