Потом, взволнованный, пытался найти объяснение случившемуся. Олежка, конечно же, еще не знал, что может быть мирная, потешная пальба. Но ведь и не мог знать о смертельной силе огня. Почему же так испугался? Не тот ли, испытанный им, его отцом, страх, когда он, раненый, вдавливался в землю под артналетом, под фосфоресцирующими, тонко высвистывавшими пулями, воскрес в его ребенке?
Да, выросли послевоенные дети. Вступают в жизнь те, кто не видел войну, но тем не менее несут в себе ее отзвуки...
Сергей Тимофеевич по укоренившейся привычке начал смотреть еженедельник с полосы международных сообщений, и то, что увидел, сразу же напомнило о событиях на границе с Китаем, остров Даманский... Тогда пролилась кровь. Погибли двадцатилетние ребята. Произошло что-то нелепое, необъяснимое: их убили отпрыски тех, кто осенью сорок пятого года со слезами благодарности обнимал советских воинов-освободителей.
Сергей Тимофеевич тяжело вздохнул, наполненный и болью, и гневом. Когда-то, после жесточайшей войны, им казалось, им очень хотелось верить, что то были последние залпы на земле.
Что ж, их можно было понять, понять и простить восторженность и некоторую наивность победителей. В тот радостный час они действительно словно забыли, что планета по-прежнему опутана сложнейшими противоречиями. Прошло совсем немного времени — и тот же империализм обрушил страшную атомную смерть на Хиросиму и Нагасаки. Начались годы «холодной» войны — долгие, напряженные.
Все это на памяти Сергея Тимофеевича, как и тревожные сообщения из горячих точек планеты, где снова гремят залпы, льется кровь, обрываются жизни...
И в нем пробуждается воинственный дух солдат, чей справедливый гнев однажды уже смел с лица земли бесноватого претендента на мировое господство вместе с его империей.
Он снова склонился над газетой, насупив мохнатые брови.. Но снизу донеслось:
— Неплохо устроился. Вроде, эт самое, министр.
— А, Герасим, — отозвался Сергей Тимофеевич. Перегнулся через перила балкона, — Давай поднимайся.
Он встретил друга на пороге. Из кухни выглянула Анастасия Харлампиевна, обрадовалась:
— Геся пришел! Здравствуй. А что же без Раи?
Герасим Кондратьевич отвел взгляд:
— Вы же, хозяйки, народ занятой...
— Совсем компания распалась, — засокрушалась Анастасия Харлампиевна. — И Пантелея не будет — раньше нас в отпуск укатил. Ну, входи, входи. Займись, Сережа, гостем.
— Сказано — генерал, — усмехнулся Сергей Тимофеевич. — А то бы я не знал что делать... Идем, Геся. Садика, как у тебя, не имею. Пока подойдут остальные, могу предложить солярий. — И когда расположились на балконе, спросил: — Опять дома нелады?
С высоты второго этажа, поверх деревьев в свое время высаженной здесь лесозащитной полосы, к которой теперь вплотную подступил городок, Герасим Кондратьевич смотрел в степь, простирающуюся до самого горизонта. И видно было — ничего в ней не искал, ничего не привлекало его взора. Вбирая в себя широко открывающиеся дали, просто медлил с ответом, очевидно, надеясь вообще обойти этот вопрос молчанием.
— Та-ак, — протянул Сергей Тимофеевич. — Значит, виноват.
— Вчера Люду видел, — не оборачиваясь, отозвался Герасим Кондратьевич.
Сергей Тимофеевич проронил с досадой:
— Выходит, снова та чертовка дорогу перебежала.
— Прошла, не глянув, как все эти двадцать пять лет. Словно никогда ничего не было между нами.
— И не было! Все это ты выдумал.
— Может быть, выдумал... Только ведь было, было! Или забыл?
— Слушай, Герасим, — не сдержался Сергей Тимофеевич, — твоей жене — цены нет! За все доброе к тебе ты должен ее на руках носить.
— Верно. — Герасим Кондратьевич все так же всматривался в степь. — Справедливые твои слова ко мне Рая — всей душой.
— Так сколько же можно сходить с ума?!
— А если это единственная радость! — Герасим Кондратьевич усиленно дымил папиросой. — Если... Да что там! Вспомню — и зайдется сердце, защемит.
— Ну да, — сказал Сергей Тимофеевич, — чем не причина в бутылку заглянуть. Хватишь зелья, еще больше душа надрывается.
— И все-то ты знаешь. — Герасим Кондратьевич тяжело вздохнул. — На все у тебя готовый ответ.
— Что же здесь мудреного? Я тебе больше скажу, Геся. Не ее ты любишь — страдания свои. Свою боль тешишь.
— Пусть так, — мрачно сказал Герасим Кондратьевич. — Но это — мое! Понимаешь, Сергей, мое! — Он стиснул виски ладонями и уже тише сказал: — Голова раскалывается...
Сергей Тимофеевич закурил новую папиросу и тоже стал смотреть в степь, будто она могла объяснить то, что для него оставалось необъяснимым.
Ростислав, уехавший в город еще утром, возвратился со своей однокурсницей, теперь уже инженером-химиком Лидочкой, о существовании которой все Пыжовы, конечно же, знали.
— Это — Лида, — сказал Ростислав так просто, как само собой разумеющееся.
Анастасия Харлампиевна невольно прослезилась, ощутив и боль, и радость, видимо, неизбежные в жизни каждой матери, которой вдруг открывается, что ее ребенок стал взрослым.
