Маленьким Олежка был очень потешным, но часто подолгу болел. Бывало, вскинется посреди ночи и кричит. От крика того дикого и старшенькие просыпались, в страхе таращили глазенки. Возьмет его Сергей Тимофеевич на руки, а он дрожит весь, прижмется, обхватит шею — не оторвать. Тельце напряжено, в глазах — безумие. И он носит его, носит, тихонько гладит спинку, шепчет нежные слова. Тут же Настенька мается, заглядывает ему в личико, плачет, причитает: «Рыбонькая моя, да что же это с тобой, крошка дорогая?..» Со временем Олежка затихает, но долго еще всхлипывает и так обмякнет, будто былинка сломленная, раздавленная... Ничего врачи не находили. И они жили в вечном страхе потерять Олежку. К нему было приковано внимание всей семьи. Настенька в ту пору вовсе извелась. «Душа, Сережа, истлела», — жаловалась ему, находя в нем сочувствие и поддержку. До девяти лет промаялись с Олежкой, а потом прекратились эти жуткие припадки, будто их и не было. Стал парень силу набирать, пошел в рост...
И покатилась жизнь. Работал Сергей Тимофеевич, овладевал смежными специальностями, растил детей, учил их и сам посещал вечернюю школу, наверстывал упущенное в юности. Без отрыва от производства окончил техникум... Ему стали подвластны все машины коксовых печей. И уже через его руки проходили стажёры, которым с радостью отдавал свои знания, опыт.
Прижился он в Череповце, привык к своеобразному говору местных жителей, обзавелся друзьями. Вместе работали, вместе встречали праздники, отдыхали. Ходил с ними на охоту, на рыбалку. Осенью выезжали заводским транспортом с женами и детьми подальше в леса собирать ягоды. Узнал вкус морошки, черники — водянистых, почти лишенных сладости даров приполярных широт. Заготавливал со своей Анастасией Харлампиевной в зиму, как это делали коренные северяне, бруснику, солили и мариновали грибы...
Покорила его северная краса — неяркая, сумеречная. И нравилось, что не удерживались здесь слабые, изнеженные, что строгость этих мест как бы испытывала людей на прочность.
Так и сплывали годы в постоянных трудах, заботах, в борьбе за план, и... за души взрослеющих детей своих. Но однажды ему приснился весь в солнечных бликах Днепр, и молодая еще мать — розовая в голубых струях, и слепящей белизны пески, и сам он — совсем маленький, бегающий нагишом вдоль пустынного берега. Из-под его ног во все стороны летяг искрящиеся брызги. И он восторженно визжит...
Тогда ему исполнилось всего четыре годика. Он совершенно забыл об этом в реальной жизни. И вот через столько лет все подробности далекого события вернул ему сон...
Потом все чаще преследовали Сергея Тимофеевича далекие видения. Вот похороны материного отца — деда Алексея: жаркий день, пыль, взбитая людьми, что шли за гробом, ноги вязнут в грязном сыпучем песке. Мама ведет его за руку, и он плачет не из-за жалости к деду, а потому что устал, что немилосердно жжет солнце, трудно дышать этой противной горячей пылью и хочется пить...
Или вдруг встанет перед глазами низкорослая хата, крытая очеретом, накошенным в днепровских плавнях. Под окнами пламенеют маки, кустится любисток и синеет мята, которая вовсе не пахнет, пока ее не тронешь...
Затем был провал в памяти. И снова: ранние зимние сумерки, сине-лиловые сугробы, крики паровозов и деповского гудка, как стоны — протяжные и долгие... Это уже в Алеевке, когда жили у Верзиловых. Они, мальцы, сначала подумали, что где-то горит. Когда случался пожар, тоже, гудели паровозы. Но их медные голоса будто выговаривали: «По-по-жар! На по-жар!..» А в тот студеный январский день басовито и хрипло надрывался деповский гудок. Тоскливо и нестройно вторили ему паровозы из товарного парка. Тонко, словно обиженное дитя, повизгивая, плакала деповская «кукушка». Когда окончился гуд, она еще раза два всхлипнула и тоже умолкла. Наступила тишина — еще более тревожная. Стало зябко и страшно.
Вот это осталось в памяти из тех далеких лет. Остальное забылось. Снова ли они начали спускаться на санках с горки или, может быть, разошлись по домам? Наверное, уже тогда им сказали старшие, почему долго и печально кричали гудки. Однако то, что так страна прощалась с Лениным, он осознал гораздо позже.
