Секретарь парткома был намного моложе директора завода. Партийный стаж Павла Павловича чуть ли не равнялся всей жизни Константина Александровича Гольцева В силу значительного возрастного разрыва у них и сложились вот такие отношения, когда одна сторона говорит «вы», а другая — «ты». Иногда, в минуты особой душевной сближенности, Чугурин мог называть Гольцева просто Костей или Костиком, а для Гольцева, при всех обстоятельствах, Чугурин оставался Павлом Павловичем. Однако разница в летах нисколько не мешала их взаимопониманию. Наоборот, они как бы дополняли друг друга. Немало было случаев в их совместной работе, когда на помощь Гольцеву приходила выдержка и опыт Чугурина. Сейчас сорвался Чугурин — вон куда его увело болезненное, увеличенное до невероятнейших размеров чувство собственной вины! И Гольцев не побоялся сказать ему об этом в глаза, причем прижать аргументированными доводами. Такую закалку он получил еще в институте, где до самого диплома являлся бессменным секретарем комитета комсомола. Наверное, воспитанные комсомолом бойцовские качества впоследствии и привели инженера Гольцева к партийной работе. Ему лишь тридцать пять, а уже шестой і од возглавляет партийный комитет такого огромного предприятия. В третий раз коммунисты завода оказали ему свое доверие.
— Партком собирать будем, продолжал он, и выступить, Павел Павлович, мы вас попросим.
— Да, да, — закивал Чугурин. Высокий, суховатый, достаточно подвижный для своих лет, зашагал по кабинету, рассуждая вслух: — Пас никто не обязывает давать ответ на это выступление газеты. Интервью и есть непосредственные ответы на вопросы редакции. Мы, конечно, знаем, как самоотверженно работали наши люди. Кажется, достаточно причин для того, чтобы этот материал просто принять к сведению. По это и было бы самой большой ошибкой.
— Я тоже так подумал, — сказал Гольцев. — Если отбросить то, что нам, при всем желании, самим не решить, остается та часть интервью, которая касается разгильдяйства отдельных товарищей, о котором никак нельзя молчать.
— Возьмем, Константин Александрович, объемней. Воспользуемся выступлением газеты, чтобы еще раз проанализировать и наши дела на главном направлении, и состояние тылов. Коммунисты нас. поддержат. — Чугурин остановился против Гольцева, посмотрел ему в глаза: — Вот так, Костик, наверное, лучше будет. Так и ориентируй актив — по всему комплексу. Созовем расширенное заседание парткома, пригласим начальников цехов, служб, наших ветеранов, профсоюзных и комсомольских вожаков... Информация, пожалуйста, за мной.
Гольцев закивал, бросил быстрый взгляд на Чугурина, улыбнулся:
— Не собьетесь, Павел Павлович, на покаяния?
— Ну-ну, — проворчал Чугурин. — Поймал старика на эмоциях и радуешься... — Зазвонил телефон. Он снял трубку, ответил: — Мое почтение, Николай Григорьевич... Какое может быть самочувствие? Неважное, конечно... Да нет, воюем. С Гольцевым как раз обсуждаем... Расширенное заседание... Да... Жаль... Ну, то такое дело. Всего хорошего.
— Каширин?
— Тоже неприятно человеку, — проговорил Чугурин. — Советует не откладывать, не ждать его. Сам-то не сможет быть — не отпускает уборочная. Второй секретарь в отъезде. Пришлет заведующего промышленным отделом. Но и тебя просит потом подъехать... Вообще-то секретарствовать в таком районе, как наш!.. Не позавидуешь. Железнодорожный транспорт, машиностроение, коксохимия, строительные организации, село... Диапазонами, а!
— Между прочим, — заметил Гольцев, — пришла разнарядка: сто человек с завода отправить на помощь колхозникам.
— Опять?! Кукурузное поле на шее висит — весь сезон, от прополок до уборки. Теперь сверх того... Придется снова оголять службы заводоуправления, цеховые конторы. Хотя это тоже выбивает из определенного ритма, нарушает естественный ход производства, но все же наиболее приемлемо.
— Домохозяек подключим, — сказал Гольцев. — Попросим выручить нас и в этот раз.
— Совсем не ко времени с завода людей отдавать, — все еще хмурился Чугурин. А ничего не поделаешь, придется как-то выпутываться.
Пантелей Харитонович Пташка спустился со второго этажа в вестибюль заводоуправления и, увидев Сергея Тимофеевича Пыжова, за горланил
— Сто лет, сто зим, дружище!
— Сто не сто, — пожимая руку Пантелея, уточнил Сергей Тимофеевич, — а больше месяца не виделись.
— Точно, — подтвердил Пантелей. Оценивающе оглядел товарища, похлопал по широкой спине: — Вижу, подкрепился на теплых морях. В самый раз впрягаться.
— А на тебе совсем не видно прибытка, хотя и в деревне гостевал, заметил Сергей Тимофеевич. — Или у колхозников молока да сала нету?
— Есть, — махнул рукой Пантелей. — Этого добра сейчас хватает. Но, как говорится, синицу — хоть на пшеницу...
Пташка и в самом деле не вышел видом — низенький, худенький. С годами он еще больше усох. Только глаза остались те же — светлые, по-детски наивные. Они-то и вводили в заблуждение склонных считать Пантелея мягким, безответным.
Они вместе пошли к остановке трамвая.
