— Это кто же? спросил Сергей Тимофеевич. Что-то не было таких. Или, может быть, Семен Коряков? Этот действительно хочет шикарной жизни при минимальных усилиях.
— Не будем называть фамилии, — сказал Шумков — Тем более — суть совершенно в ином. Государство установило сроки эксплуатации коксовых батарей, исходя из нормативного температурного режима. Они должны отслужить нам тридцать лет. Тридцать. И ни годом меньше.
— Вы же знаете, что нормативы — далеко не предельные границы возможного, — возразил Сергей Тимофеевич. — В каждый агрегат, механизм, конструкцию закладывается значительный запас прочности. Мы ведь предлагаем повысить температуру обогрева всего-то на семьдесят градусов, довести ее до тысячи четырехсот.
— И из каждой камеры выдавать пирог... — Шумков полистал тетрадь Сергея Тимофеевича с техническими выкладками, отыскал итоговые данные, — не за шестнадцать с половиной, а за шестнадцать часов. — Откинулся к спинке стула, криво усмехнулся. — Как в сказке... Ну, а в случае аварии?
Сергей Тимофеевич, потупившись, молчал — сожалел о напрасно загубленном времени. Впрочем, ему тут же пришла мысль, что теперь, по крайней мере, многое прояснилось и можно подготовиться к разговору с Пал Палычем. А Шумков, поняв его молчание по-своему, продолжал с некоторой уже снисходительностью:
То-то и оно... Но даже не это главное, дорогой Сергей Тимофеевич. — В его голосе зазвучала доверительность. Черт с ней, с этой ответственностью, — не привыкать. Я, как-никак, всю жизнь на командных постах. Но ведь получается довольно странно: вы, замахивающиеся на живучесть батарей, — новаторы. Шумков же, который стоит на страже государственного достояния, оберегает печи, заботится о том, чтобы продлить их использование для нужд страны, — ретроград и консерватор. Вот ведь какая петрушка. А такие разговорчики уже дохе„..т до меня. Согласитесь, милейший Сергей Тимофеевич, они никак не способствуют мобилизации трудовых усилий коллектива а выполнение производственных заданий.
— Разговорчики... разговорчики... Нет таких разговоров, Ипполит Федорович. Пока еще нет. — Сергей Тимофеевич поднялся, взволнованно заходил по кабинету, не без обиды продолжал: — Действительно странно: «Замахиваемся на живучесть батарей»! Будто мы наемные поденщики, а не хозяева. Будто государственное достояние — не наше и потому не дорого нам, рабочим. — Он подошел к столу, взял свою тетрадь, свернув трубочкой, зажал в кулаке. — Значит, не показывали главному, Пал Палычу, как обещали?
— Не до этого! — теряя терпение, раздраженно сказал Шум ков. — Тут план летит к чертовой матери, а вы со своими...
Случилось то, чего боялся Сергей Тимофеевич, о чем говорил Юлию Акимовичу: пока вылеживался на пляже в Коктебеле, Шумной действительно палец о палец не ударил. И еще эта неприятная новость о запарке на заводе.
Как это — летит? — вырвалось у него, — Почему?
— Старая история, — зло отозвался Шумков. Кто-то рапортовал, зарабатывая авторитет дельного работника, и подался дальше — за следующим орденом... Новая батарея валит план — пятая.
— Тогда тем более я вас не понимаю, — упрямо сказал Сергей Тимофеевич, — Думается, нам придется еще встретиться — вы меня не убедили.
Павел Павлович пошарил но карманам — стеклянная пробирочка из-под валидола оказалась пустой. Задвигал ящиками стола, заглядывая в них, надеясь, что где-то завалялось спасительное лекарство. Убедившись в бесполезности дальнейших поисков, вызвал звонком секретаршу, виновато попросил:
— Сходи, Наденька, в медпункт. Пусть что-нибудь дадут от сердца.
