Шумков снова и снова возвращался расстревоженными мыслями к перипетиям недавнего столкновения. На него словно пахнуло далеким-далеким, той порой, когда он, молодой инженер, только вступал в жизнь. Тогда всего дороже была истина, ради которой спорили до хрипоты, принимали бескомпромиссные решения, выдвигали дерзкие прожекты... То была юность. И Шумков со всей отчетливостью ощутил, что это Пыжов своим пониманием добра, своей не угасшей с годами целеустремленностью вызвал в нем ответное движение так долго дремавшей души, воскресил былую способность критически анализировать свои поступки, решения, подарил давно забытые волнения. Сразу вроде как-то интересней, а потому и легче стало работать, несмотря на то, что дел прибавилось в связи с подготовкой печей к переводу на новую серийность. В таком душевно-приподнятом состоянии и пребывал все последующее время Шумков. В те дни ему не хотелось вспоминать, как уже побежденным малодушно ссылался на «Главкокс», уточнял, будет ли оформлено нововведение соответствующим приказом. Эти воспоминания были уж очень неприятны. В самом деле, так увлечься своими далеко не оригинальными утверждениями, чтобы вовсе потерять чувство меры, прослыть перестраховщиком!
И все же Шумковым двигало не стремление каким-то образом реабилитироваться в глазах заводчан, а нечто более тонкое, еще не до конца осознанное, задетое в нем Пыжовым. Скорее всего это было тоже когда-то знакомое ему чувство гордости своим умением работать, решать сложные инженерные и организационные задачи. И он действительно показал, на что способен...
А затем в его душу снова закралось сомнение: выдержат ли печи? И он уже не успокаивал себя тем, что все равно скоро уходить на пенсию и пусть будет, как будет. Беспокойство все больше овладевало им. Оно не походило на прежнее — просто отвергающее самую мысль о каких-либо нововведениях. В нем угадывалось волнение человека, приложившего свои руки к эксперименту, заинтересованного в успехе, хотя сам Шумков скорее всего и не замечал происходивших в нем перемен. Да и не до того ему было — копаться в себе. Его очень волновала судьба дочери, ее незаладившаяся, нескладная жизнь. Еще выпускницей мединститута вышла замуж за однокурсника. А потом разошлись. Вернулась домой с сыном, стала работать. Через некоторое время зачастил к ней инженер, уже третий год работавший на заводе. Вроде толковый и скромный малый. Разве мог он, Шумков, запретить дочери, совсем еще молодой женщине, надеяться на счастье? Лишь предупреждали с матерью: «Смотри, дочка, снова не обожгись. Ребенок у тебя. Не каждый возьмет на себя такую обузу. А она светилась радостью: «Валерик любит и меня, и моего Петьку».
Он и в самом деле, этот Валерий, все больше покорял их своими достоинствами — уважительным отношением, предупредительностью, тем, что не вертопрах, что серьезно занялся диссертацией, то и дело обращаясь к нему, Шумкову, тогда директору завода и будущему своему тестю, за помощью, консультациями... И Петьку задарил гостинцами, затевал с ним шумные игры, приучил называть себя папой. Конечно, мальчишеская душа прикипела к нему — веселому и доброму «папе Валерке...»
Только и второй брак распался сразу же после смещения его, Шумкова, с должности директора завода. Уходя, этот «добропорядочный» молодой человек, успевший таки защитить диссертацию, с откровенной наглостью сказал: «У нас были разные цели: вы искали отца ребенку, а мне нужна была ваша помощь и содействие».
Вот так кончилась для дочери эта любовь. И у него, отца, тоже появился еще один рубец на сердце: больно ведь за свое дитя, хотя и взрослое, но беспомощное, обиженное. А обманутый внучонок!.. Недавно он, Шумков, дал понять дочери: если еще будет выходить замуж, не отдаст ей Петьку. Они с женой так и решили — сами воспитают, вырастят мальца, никому не позволят терзать доверчивое детское сердечко. И в то же самое время надеялись таким образом облегчить участь дочери: может быть, свободная, найдет себе пару, чтобы не вековать одинокой.
Вот какие узлы навязала жизнь. Где уж тут о себе думать, о каком самоанализе помышлять.
Тихо в доме. Внук давно уснул. Ушла отдыхать и дочка. Жена вязала на спицах свитерок Петьке на зиму. А сам Шумков, уменьшив громкость звука и удобно расположившись в кресле против телевизора, по укоренившейся привычке слушал последнюю передачу — вечерние новости. Это было его время, когда он мог отрешиться от. всего, что заботило на службе, в быту. Вслушиваясь в сообщения, он проникал мыслью в первоистоки событий, анализировал, строил прогнозы и предположения — становился в эти минуты государственным деятелем, стратегом, полководцем... Однако нынче ему не удавалось сосредоточиться на том, что говорил диктор. Казалось, вот вот зазвонит телефон, он услышит взволнованный голос начальника смены — и тогда придется бежать на завод, загодя зная, что его появление там уже ничего не изменит.
