Внизу еще беседовали соседи, шелестели газетами. Первой начала укладываться женщина. Олег уже знает, что она едет в Ярославль к сыну, работающему инженером на шинном заводе, невестке, окончившей экономический факультет, и недавно родившемуся внучонку — весь вечер хвасталась этим пацаном, которого даже и не видела. Потом на противоположную полку взобрался сталевар. У него путевка на экскурсионный теплоход — плавучий дом отдыха. С Химкинского водохранилища пойдут на Волгу, к ее низовью. Кинокамеру с собой прихватил — хочет фильм сделать. Он только прикоснулся к подушке и сразу уснул. А бригадира полеводов на ВДНХ пригласили — опытом делиться. Это он перед тем, как лечь, защелкал выключателями. На потолке зажегся синий плафон, наполнив купе мягким полумраком.
Вскоре они уже спали. Прислушавшись к их ровному дыханию, Олег невольно им позавидовал — спокойным, счастливым... Они уверены в себе, в завтрашнем дне, знают, чего хотят и что ждет впереди. Это он один среди них неустроенный, неприкаянный, загнанный жизнью в тупик, из которого нет выхода. Будущее представлялось таким же темным, беспросветным, застывшим, как эта, сгустившаяся за окном вагона ночь. Даже поезд будто увяз в ней, словно пробуксовывал на месте, громыхая и вздрагивая от напряжения. Однако он мчался, преодолевая пространство в соответствии с действующим расписанием, — скорый фирменный поезд «Донбасс», обслуживаемый похожими на стюардесс проводницами, — но, конечно, не мог увезти Олега от самого себя, от того, что он сам себе уготовил.
Светка пялила глаза в учебник и ничего не видела. Сонная пелена заволакивала глаза, веки будто налились свинцом. Не в силах противиться дремотной истоме, она перебралась на диван.
— Опять! — сразу же напустилась на нее Власьевна.
— Мама, ну каких-нибудь десять минут, — взмолилась Светка.
— Что это тебя среди бела дня в лежку тянет? Проспишь институт.
— Не видишь, сколько сижу? Сил уже нет! — Светка подобрала под себя ноги, свернулась калачиком, сунула книжку под подушку, как бывало в детстве, когда учила стишок или еще что-нибудь наизусть, чтоб лучше запомнить. — Через полчасика разбуди, мам, — проговорила уже в полусне.
Власьевна прикрыла ее простынкой, вздохнула, пошла из комнаты, сокрушаясь:
— Беда да и только с этой наукой. Вон как вымотала девчонку, И день — с книгой, и вечер, и ночь-заполночь...
Это верно — готовится Светка серьезно. Как-то сразу она повзрослела. Не школярское «авось», не тщеславная самоцель во что бы то ни стало поступить в институт и не страх провалиться на экзаменах удерживали ее за учебниками. В ней, какими-то своими путями, подчиненное определенной логике или инстинкту, зрело еще не осознанное ею чувство ответственности перед будущим ребенком. И не столько моральной ответственности, хотя она тоже ко многому обязывала, сколько обычной, житейской. Отец ребенка как бы не существовал, вернее, оставался где-то в стороне, сам по себе, имея возможность или приблизиться или устраниться, вообще исчезнуть из их жизни. А вот она с маленьким незнакомцем единое целое. И даже когда он родится, останется ее кровинкой, ее плотью. Она, мать, прежде всего должна заботиться о малыше — кормить, одевать... Значит, надо приобрести специальность. В ее положении просто необходимо иметь свой кусок хлеба.
Такая убежденность еще больше укоренилась в ней после минувшей встречи с Олегом, когда поняла, какие трудности ожидают ее. И тем не менее обреченности Светка не испытывала, само собой подразумевалось, что не пропадет, как бы ни сложились обстоятельства. Быть может, потому и не восприняла случившееся трагически, и не ожесточилась. Она подсознательно следовала какой-то необъяснимой, но сплошь и рядом проявляющейся в женском характере жертвенности, готовности все претерпеть ради любимого человека. Светка уже решила: завтра же встретится с Олегом и скажет, чтобы не волновался — она вовсе не посягает на его свободу...
Эти мысли продолжали жить в ней и во сне. О, как она была великодушна! Как искренне жалела Олега, лишившего себя радости отцовства. Она сверх всякой меры пестовала свое маленькое сокровище (во сне оно представлялось чудесной девонькой, похожей на куклу, с огромными пышными бантами), отдавая ему весь жар материнского сердца, чтобы безгранично дорогое существо не знало сиротской полулюбви. В этих сладостных заботах о своем ребенке ей дышалось легко, привольно, мир полнился спетом, музыкой, ярчайшими красками, будто поселился в ее душе нескончаемый праздник. Должно быть, это ощущение, возникло оттого, что вдруг открылось совершенно удивительное: за счастьем, оказывается, не надо гоняться, оказывается, его следует искать в себе.
Красивыми, возвышенными чувствами наградило ее сонное забытье. Так бы и не просыпалась, да разбудили приглушенные голоса, доносившиеся из кухни.
— Умаяться-то умаялась, — соглашался отец, видимо, отвечая на ранее сказанное матерью, — был бы толк. То ж присматривай, Власьевна.
