— Спасибо, — проронил Сергей Тимофеевич, усаживаясь и с облегчением вытягивая ноги. — Подтоптался малость. — Не глядя на хозяина, продолжал прерванную мысль: — Недорого, говорю, ценишь свое достоинство, Семен Андреевич.
— Так это как для вас, Сергей Тимофеевич. С кого другого побольше бы запросил. Ну, а со своего...
— Ясно, — закивал Сергей Тимофеевич. — По знакомству — дешевле... — Вдруг заглянул в блудливые глаза Семена: — И не боишься брать?
Семен даже не моргнул. Бесстыже усмехнулся, что, по-видимому, должно было выражать его полное пренебрежение к услышанному, а заодно и к человеку, который вроде и немало пожил на белом свете, но, судя по рассуждениям, — младенец младенцем.
— А если заявлю? — сказал Сергей Тимофеевич. — Ведь не поздоровится.
— Не смешите, — чуть ли не осуждающе отозвался Семен. — Мой Алешка — пацан и то знает, что без свидетелей... Я же ничего от вас не требовал. Ну-ка, докажите..,
— Так, так... Значит, и сынка уже научил? — Сергей Тимофеевич сожалеюще покачал головой. — Неправедно живешь, Семен. Железо на воротах — с завода, арматура каркаса для виноградных лоз — со стройки...
— Глазастый, — едко усмехнулся Семен. — Между прочим за все плачены денежки.
— Ну да, государству, — в тон ему ответил Сергей Тимофеевич. — Или все же левакам?
— А это без разницы. Мне надо — беру.
— Хотя бы детей пощадил. Кем станут, видя папин пример? Что понесут в жизнь?
Глаза Семена медленно наливались холодным мраком.
— Вы когда-нибудь голодали? — хрипло, будто ему вдруг свело горло, заговорил он. — Нет? Небось в армии были или на производстве, где кое-что давали людям. А у нас при немцах полсела вымерло, да после войны... И прежде всего совестливые на тот свет убрались. Так-то, Сергей Тимофеевич. Я тоже в двенадцать-тринадцать лет сдыхал, пока не приспособился у фрицев тащить все, что плохо лежало.
«Вот оно что, — подумал Сергей Тимофеевич. — И здесь наследила война... Только ведь и старшее поколение, к которому относится и он, Сергей Тимофеевич, прошло через немалые испытания. При нем Советская власть только становилась на ноги, были и двадцать первый, и тридцать третий годы, суровое детство, опаленная юность, жестокость войны и послевоенная неустроенность... Но после всего этого они же не очерствели душой, не стали хапугами, сохранили в себе все еще молодо звучащую музыку революции и мужественный пример ее первых борцов — бессребреников ленинской когорты....»
Конечно, Сергей Тимофеевич понимал: он и его сверстники пришли к войне более зрелыми, в комсомольском возрасте, уже имея определенную коммунистическую закалку. И то находились слабовольные, не устоявшие против растленной идеологии фашизма. А пацаны что ж? Их еще не сформировавшееся сознание и вовсе было слабой защитой от внезапно обрушившегося на них «нового порядка». Да, они чувствовали, что на их землю пришел враг, и внутренне ощетинивались. Однако ржавчина въедалась незаметно, исподволь. Стремление выжить — естественно для всего живого. Но в сложных ситуациях оно порою попирает все человеческие добродетели. Ясное дело, если можно было выжить, воруя, — они воровали. Тем более в то время считалось доблестью — украсть у врага. Зато потом это стало привычкой и наконец мировоззрением тех, кто с изгнанием оккупантов так и не смог привести к норме свою больную психику.
И тут Сергею Тимофеевичу пришла мысль о том, что те, кто хотел избавиться от дурного наследия, избавились. Образ жизни советского общества помог им в этом. Значит, многое зависело и от самого Семена, его желания...
Да, быстра человеческая мысль. Мгновенно увела Сергея Тимофеевича в прошлое и тут же возвратила в настоящее.
— Знаешь, Семен Андреевич, — глухо заговорил он, — то, что ты сказал, нисколько не убеждает. Помню, в те тяжкие годы кое-кто провозглашал: «Война все спишет». Удобно, не правда ли, утверждаться разноликой подлости большой и малой?.. А мы не позволили. Не случайно для нас война была Отечественной. Воюя против фашизма, наш народ одновременно дрался за прекрасное в людях, за свое будущее, которое, как известно, в детях!
— Не понимаю, — Семен оценивающе прищурился. — Дети у нас на первом месте. Учим уму-разуму. Не будут дураками — выживут для этого самого будущего.
— Ты и впрямь не понимаешь, о чем речь, или придуриваешься?! — в сердцах проговорил Сергей Тимофеевич.
Вообще-то, не надо было ему горячиться. Но что он мог поделать, если кровь — не вода. Уже и по-хорошему к нему, и по-плохому. Как же можно втолковать этому упрямцу очевидное?
— С таким пониманием жизни, Семен Андреевич, совсем недалеко до беды, — заговорил тише, доверительней. — Оно ведь, как ниточке ни виться — конец себя покажет. Смотри, пожалеешь, да поздно будет.
А Семена эти мягкие интонации еще более распалили.
— Кончайте душеспасительные проповеди! — взвился он. — Думал попустить, а теперь — все! Хватит! Осточертело! Пусть теперь суд свое скажет.
