Аркадий сложил только что полученное удостоверение об окончании курсов и расстегнул нагрудный карман гимнастерки, чтобы убрать туда документ. Неожиданно его рука застыла, а взгляд заскользил по стенам зала, где были развешены мраморные доски, украшенные Георгиевскими крестами и черно-оранжевыми лентами. Почему-то – в отличие от портретов государей и крупных военачальников – их никто не удосужился снять.
Заметив, куда смотрит его товарищ, Сомов тоже принялся разглядывать доски, на которых тисненым золотом были нанесены фамилии бывших воспитанников кадетского корпуса, в разные годы прославивших родное учебное заведение на полях сражений.
– А ведь они тоже не жалели ни сил, ни жизни… Сражались за веру, царя и Отечество, как тогда говорили. Таким раньше был воинский девиз, – сказал он Аркадию.
– Ну да, – согласился тот. – Только царя теперь нет, бога тоже нет. А за Отечество и мы не пожалеем ни сил, ни жизни. Только за другое Отечество – наше, социалистическое!
Он положил удостоверение в карман и застегнул пуговицу гимнастерки.
«А Отечество-то у нас все-таки одно, – подумал Виктор. – Только что-то непонятное в нем творится…»
Произнести эти слова вслух он не решился – еще по морде получишь. Голиков, хоть и моложе почти на четыре года, но куда сильнее. Он и ростом выше, и в плечах шире. И ловчее намного – вон как здорово по всем дисциплинам идет! И на учебных стрельбах, и в бою от фронтовиков не отстает, шашкой машет – хоть куда, на лошади скачет – будто с пеленок в седле сидит. И страха в нем нет никакого. За это его и товарищи уважают, и начальство ценит. Недаром ведь комиссаром отряда курсантов назначили и председателем партийной ячейки избрали. Один у него недостаток – очень уж горяч. Впрочем, тех, кто слабее его, Аркашка бить не станет. Ну, если только окажется, что человек «за буржуев» и «за контрреволюцию». Или, не дай бог, что-нибудь хорошее про старый режим скажет.
«Как-то у него все просто: делит людей на две части – тех, кто за большевиков, и тех, кто против. И, кажется, даже не думает о том, почему эти люди по разные стороны оказались и друг друга убивают, – рассуждал Сомов. – И ведь что творят! Врываются в село или в город белогвардейцы – и начинается! Расстреливают, вешают… Наши приходят – то же самое. Да еще раздевают людей перед смертью, чтобы добро не пропадало. И те, и другие. А ведь, если разобраться, все они…»
Виктор на секунду замешкался, усмехнулся про себя, но тем не менее закончил мелькнувшую в голове мысль: «Все они в одинаковых подштанниках».
Ему почему-то вспомнилась картина, которую он и другие курсанты видели весной по дороге в Киев, когда ехали на курсы. Их эшелон застрял на какой-то маленькой станции. Несколько парней, в том числе и Виктор с Аркадием, отправились в ближайший к железнодорожным путям лесок, чтобы нарубить дров для растопки печек в вагонах.
Сразу за кромкой леса между островками заметно осевшего снега и образовавшимися между ними проталинами черной извилистой лентой струился быстрый ручей. Берега у него были низкими – почти вровень с землей. На одном из них в беспорядке лежало четыре трупа. Это были мужчины разного возраста, но не старые. Кроме исподнего, на них не было никакой одежды.
Сомова, ни разу в жизни не видевшего ничего подобного, настолько поразили босые, какого-то жуткого фиолетово-серого цвета ноги покойников, что он даже не сразу заметил алые пятна крови, расплывшиеся на их рубахах после выстрелов. А когда заметил, к его горлу вдруг подкатила омерзительная тошнота, и Виктор едва успел отвернуться, чтобы другие не увидели, как содержимое его желудка выплескивается наружу.
После такого конфуза Сомов настолько стушевался, что не сразу повернулся к товарищам лицом. Стоя к ним спиной, он вытирал рот платком. До его слуха долетали фразы из разговора курсантов. Разговор этот к случившемуся с ним никакого отношения не имел.
– И не поймешь – красные или белые, – сказал кто-то из парней.
– Да белых, вроде, поблизости нет. Если только разведчики какие… – предположил другой.
– А что если петлюровцы?
– Или из местных кто? Может, железнодорожники? Что-то их не видно ни на станции, ни на путях…
– Так, а кто же тогда их? Наши или петлюровцы?
– А может, все-таки белые сюда прорвались, и это наши лежат?
– Дааа…– протянул один из парней. – Теперь и не разберешь, кто есть кто. Подштанники ведь у всех одинаковые.
– Подштанники-то одинаковые, да понятия об жизни разные, – философски заметил Рукавишников и прикрикнул на товарищей:
– Ладно, хватит на мертвяков глазеть. Давайте рубить.
– Не по-человечески как-то – так людей оставлять. Похоронить бы надо. Может, выкопаем могилу, хотя бы одну на всех? – предложил едва пришедший в себя Сомов.
– А копать чем будешь? Топориком, что ли? – цыкнул на него Сергей и, бросив на Виктора презрительный взгляд, ухмыльнулся: «Слизняк».
Он подошел к стоявшей поблизости осине и одним ударом срубил нижнюю ветку дерева. Другие курсанты последовали его примеру. Голиков тоже.
