17 августа. «Сегодня в первый раз не выполнил нормы, то есть не написал шести страниц. Но зато у меня есть несколько страниц в запасе, это те, что я писал сверх нормы, - отчитывался он перед самим собой. - Кроме того, сегодня я разрабатывал наметку… и вся повесть лежит теперь передо мной как на ладони.
Стоят теплые, солнечные дни. Может быть, оттого, что именно в эти дни - ровно год назад - я был в Крыму, мне легко писать эту теплую и хорошую повесть. Но никто не знает, как мне до боли жаль, что он (Алька) в конце концов погибнет. И я ничего не могу изменить. Я могу только сделать, если это в моих силах, чтобы оставить крепкую память и горячую любовь к этому маленькому и Верному Человеку».
Работа двигалась стремительно. В дневниковой тетради продолжал еще разрабатывать план, а в новую заносил уже текст.
18 августа. «Солнце. Пишу быстро и уверенно. Удивляет молчание «Молодой гвардии». Впрочем, и на это мне пока наплевать… Сейчас главное - это писать.
Как я сейчас живу:
Весь в книге - весь около тени - Марицы Маргулис, около Альки и Натки. И страшные, бессмысленные рожи больных мне невидимы или безразличны.
Иногда подойдет какой-нибудь идиот - хуже всего, если из здоровых, фельдшер или фельдшерица… - Пишете? - Пишу. - Поди, стишки сочиняете? - Нет, не стишки… - А я, знаете, стихи люблю… У нас вот тоже один больной лежал, все пишет и пишет…
Очень хочется часто крикнуть: идите к чертовой матери! Но сдержишься. А то переведут еще вниз, в третье буйное, а там много не напишешь…»
Из персонала подружился с доктором Харченко (который подарил ему чистую тетрадь) и с фельдшером.
Мухиным, человеком деликатным и начитанным. Мухин однажды, как об очень постыдном, признался, что он… любитель-садовод.
Оказалось, что в Хабаровске таких несколько человек. Им удалось вывести устойчивые сорта фруктов, которых край совсем не видит. Это ему показалось столь диковинным, что он спросил: «Иван Степанович, а можно посмотреть ваш сад?»
Мухин смутился: «Можно. Только это не сад. Так, палисадничек… Как у всех».
В первый же день, когда позволили выйти в город («А то в этой больнице можно подохнуть с голоду. Дают только хлеб да вареную ячменную крупу»), зашел на Кавказскую улицу к Мухину. Иван Степанович был дома. И повел, пока светло, показывать свой «палисадничек».
…На каждом углу Хабаровска проворные торговцы бойко продавали стаканами кислую ранетку и мелкую желтую сливу: «Заплати рубль, подставляй пригоршню и скушай на доброе здоровье». Ничего, что у ранетки вкус, «будто бы ее целые сутки продержали в чану для дубления кожи. Ничего, что слива мелкая, толстокожая и толстокостная. Неприхотливый хабаровский народ платит и вкушает, совершенно напрасно утешая себя тем, что здесь не Крым и не какая-нибудь Тамбовская губерния с их пахучими антоновками…», потому что в саду Мухина рос крупный, сочный ранет и крупная, сочная слива.
Многому на свете уже обученный, он сам, с позволения Мухина, сорвал несколько слив и выбрал яблоко. Слива и ранет, выведенные в этом палисаднике, не уступали южным сортам.
И он попросил Ивана Степановича немного обождать…
Тем временем работа над повестью продолжалась.
20 августа. «Сегодня ходил в отпуск в город… Вернулся, устал и потому написал мало.
Что на завтра? Подготовка к костру. Иоська-Владик».
21 августа. «Сегодня много работал. Доктор Харченко достал мне еще одну полную клеенчатую тетрадку. Пишется хорошо. Написал уже немало - и по ходу повести видно, что кое-что в целом надо изменить… А в общем я подряд еще не перечитывал того, что написал, все откладываю.
Итак, что на завтра? Сцена с телеграммой… Сказка… Подслушанный разговор. Крепкая дружба».
23 августа. «Сегодня я неожиданно, но совершенно ясно понял, что повесть моя должна называться не «Мальчиш-Кибальчиш», а «Военная тайна». Мальчиш остается Мальчишем, но упор надо делать не на него, а на «военную тайну», которая вовсе не тайна».
И здесь же обещание: «Выйду из больницы - шарахну… хорошенькую статью - поядовитей».
И запись от 28 августа: «Сегодня у меня рекорд - написал 12 страниц, работал с обеда до позднего вечера».
30 августа: «Написал только 2'/г страницы. Очевидно, немного устал. Надо чуть передохнуть. Сегодня выписываюсь из больницы…»
Из Артека минувшим летом его тоже сорвали в самом конце августа.
Одолев беду, написав новую повесть, он мог возвращаться. Оставалось только перед отъездом расплатиться «по векселям».
Через два дня после выписки напечатал фельетон «За высокой стеной», где жизнь больницы была рассмотрена им с разных сторон.
