«… - Только знаешь… - говорил Натке дядя, - мне кажется, что это у тебя просто дурь. Ну, скажи, пожалуйста, с чего это тебе вдруг захотелось быть летчиком?
- Дурь? - переспросила Натка… - Я, дядя, давно-давно когда-то знала одного сапожника, который, как говорила мать, тоже сдурел, надел офицерские хромовые сапоги, достал винтовку и ушел от нас сапожник, а вернулся командир в черной папахе, с простреленной рукой и блестящей саблей.
- Тогда война была, Натка, - улыбнувшись, ответил Шебалов…
- …Вот и сидел бы ты при военных пошивочных мастерских да шил бы сапоги. Так нет…»
Появление Шебалова открывало в повести неожиданные возможности.
Натка подмечала трагическую тайну в судьбе Бориса и Альки. Своя драма была и у Шебалова: «Он любил ее, эту кареглазую племянницу, потому что крепко напоминала она ему… дочь… Марусеньку, пробравшуюся к нему в отряд и погибшую на его глазах в то время, когда носился он со своим отрядом по полям грохочущей Украины - по границе пылающей Бессарабии…»
И по мере того как в доме отдыха в Ильинском уточнялся новый замысел, иными выглядели главы, написанные в Хабаровской больнице: «Насчет «Военной тайны», - замечал в дневнике, - это все паника. И откуда это я выдумал, что повесть «никуда не годится» - хорошая повесть».
Но кончить книгу в Ильинском ему все же не удалось.
«Вчера начал работать. Передиктовывал. Какой огромный перерыв был в работе», - пометил он 27 декабря - и отложил повесть еще на полтора года.
В тридцать четвертом писал «Синие звезды». Повесть была готова едва на треть. Тем не менее «Пионер» начал ее уже печатать. А его вдруг потянуло к заброшенной рукописи. «Сегодня просматривал «Военную тайну». Может получиться хорошая книга», - записал в дневнике 19 мая.
В июне: «Военная тайна» будет хорошей книгой. «Синие звезды» пока отложил, пусть полежат».
Но чтоб «Военная тайна» стала «хорошей книгой», снова пришлось многое переделать.
Начать с того, что он умел дружить с детьми, но никогда в лагерях не работал. Давно интересовался пионерским движением, много читал о нем, но это было знание «со стороны». И Борис как воспитатель Альки выглядел куда интересней воспитателя по профессии Натки. Чтобы личность Бориса и его «педагогическая система» не заслонили Натку, пришлось отказаться от многих дорогих ему сцен, а это меняло замысел и весь облик повести.
В опубликованной книге «Военная тайна» Борис Гориков стал Сергеем Ганиным, Шебалов - Шегаловым, - написана повесть была по-иному, нежели «Школа». И был в новой книге свой особый секрет.
«Военная тайна» рассказывала о Натке, о жизни Артека, о встречах ребят с шефами, о драках Владика, о катастрофе с водоснабжением, но, пробегая глазами главу за главой, читатель ощущал, что это, кажется, не самое главное… Внимание читателя невольно останавливалось на загадочных сценах, его интересовал смысл оборванных фраз, что-то таинственное заключалось в словах и поступках Сергея, Альки, того же Владика. За внешним течением событий крылось еще одно, «подводное течение».
Читатель постепенно погружался в атмосферу гордой печали по замечательным людям, которые погибли в борьбе с врагом. Впервые эта печаль слышалась в голосе Шегалова: «Ну, до чего же ты, Натка, на мою Маруську похожа… Тоже была летчик!..»
Вслед за тем становилось известно о гибели гордой Марицы Маргулис. молдавской еврейки-комсомолки, в башнях Кишиневской тюрьмы. Образ Марицы на некоторое время сходил со страниц книги, но Натка все время ощущала какую-то печальную тайну в жизни Сергея и Альки, пока не обнаружилось, что «очень большая беда» Альки и смерть Марицы - одно и то же.
Судьба Марицы не была исключением. В политической тюрьме Варшавы томилась сестра Владика, польская коммунистка Влада Дашевская.
В жестоких муках погибал красный летчик, который выпрыгнул на парашюте из подбитого самолета и попал в руки к белым. (Эту историю Владик поведал Альке, Алька - отцу.)
Бесстрашно умирал Мальчиш из сказки. Тяжелый камень, пущенный вредителем, убивал Альку.
Но на смену тем, кто погиб, показывал он, росли новые люди: на смену Марусе - Натка, на смену Владе - ее брат Владик, там, где погиб летчик, поставили вышку «и оттуда ребята с парашютами прыгают». Похожим на мать рос Алька. Смерть Альки пробуждала ненависть к врагам в душах пионеров огромного лагеря.
Настоящая книга, считал о н, должна быть незабываемой. Можно забыть имена, подробности событий, но должно быть в книге что-то, что не изгладится никогда. Поэтому в конце повести погибал Алька.
Он не знал, как это получается: законы искусства всегда становились сильнее его. Так же вот жалко было ему бросать посредине пустынной дороги верного человека Жигана. И хотя все можно было «оправдать» - Жиган спас Сергеева, Сергеев берет мальчишку с собой, - это частное оправдание шло бы наперекор большой безжалостной правде.
