На третий день пребывания в Ильинском вынул тетрадки с повестью. В «Школе» он прослеживал, как судьба отца определила всю биографию Бориса Горикова. Здесь думал показать, как судьба Марицы отразилась на облике Альки, каким растил своего сына Борис[11].
С Алькой Борис дружил всерьез. Оба честно признавали свои ошибки. Отец первым показывал тому пример. И малыш Алька однажды имел повод великодушно заявить:
«Это ты ошибался… Это ничего… Помнишь, утром я был не прав и тоже сознался, сейчас ты не прав и тоже сознался. - И уже потом вскользь объяснил Натке: - Это у нас с ним договор такой: чтобы кто не прав, то сознаваться».
Отношение Бориса к Альке было в иных случаях по-военному суровым, словно Борис забывал, что перед ним пятилетний мальчуган.
Как- то ночью Борис верхом подъехал к Наткиному дому. Натка не спала и сидела у окна. «Вам телеграмма, - сказала Натка, - подождите, я сейчас посмотрю, она у Альки…»
- Зачем вам искать? Пусть он сам найдет, - сказал ей Борис. - Это хорошо. А я как раз жду телеграмму.
- Но он же спит, - с легким недоумением возразила Натка.
- Встанет, - сказал Борис. И Натке показалось, что слова эти он произнес холодно и резковато».
Но тут Алька просыпался сам.
«- Папка, - крикнул он, забираясь с ногами на подоконник и протирая рукою еще не совсем проснувшиеся глаза. - Папка. На, бери… Вот тебе теле-i грамму…»
Борис читал телеграмму, хватал полусонного Альку, сажал к себе в седло и уносился в ночь.
В чем- то резче и глубже рисовал они Натку. Натка мечтала прожить трудную, но яркую и героическую жизнь. Была требовательна к себе. Не прощала низости и слабости другим. Она потеряла навсегда уважение к умному, красивому Страшевскому, такому же вожатому, как она сама, когда увидела однажды, что в разговоре с крайкомовским начальством в лице Страшевского появилось что-то угодливое и заискивающее.
Перед Наткой каждый день возникало множество проблем: маленький Карасиков ругался дурными словами. Башкиров даже по ночам ел хлеб. А Толька с Владиком устраивали каждый день «аттракционы». Последний раз они учинили ловлю рыбы удочкой из аквариума.
Перед самым отъездом из Хабаровска, когда день и ночь думалось о повести, «неожиданно, - как отметил в дневнике, - выплыл Гейка». Воспоминание было навеяно давнишней встречей с бывшим бойцом, в котором «ничего… хорошего не осталось». Гейка должен был играть не последнюю роль в разоблачении шайки Дягилева. С Гейкой в книгу входили новые подробности боевого прошлого Бориса.
«Гейку Борис знал давно, знал еще в то время, когда голый Гейка… матрос днепровской речной флотилии, был найден раненым на берегу Днепра пониже Кременчуга. Перед этим Гейка… был схвачен григорьевцами и тяжело избит…»
И вот, «к своему глубокому огорчению, - отметил он в дневнике в Ильинском, - перечитав впервые все то, что мною уже написано, я совершенно неожиданно увидел, что повесть… никуда не годится и надо переделывать ее с самого начала».
Это походило на катастрофу. Последние три месяца все горькие минуты его поддерживала мысль: как бы там ни было, он пишет, им написана небывалая повесть. И вот никакой повести еще не было. Имелся в лучшем случае самый первый ее вариант.
Два дня ничего не делал. Бродил по осеннему лесу, пока не темнело, пока усталость и голод не приглушали боль. И только на третий смог более или менее спокойно подумать, что ведь ничего неожиданного не произошло. В тех же рабочих тетрадях сохранились пометки: «Это была очень трудная глава, и ее надо будет хорошенько исправить и отшлифовать». Или: «На этом месте остановился и хорошо понял, что вся повесть должна называться «Военная тайна».
Дело опять-таки было не в новом названии, а в перемене замысла. Раньше тема «военной тайны», тема непобедимости советского народа и сил мирового пролетариата раскрывалась преимущественно в сказке. Теперь она становилась основой всей повести. Сказка - это проекция в недалекое будущее. Повесть - сегодняшний день. Нужно, чтобы сегодняшний день свободно проецировался в это будущее.
Так в Хабаровске, в ходе работы менялся замысел, а писать он пока продолжал по-старому, лишь пометив:
Но за два месяца после Хабаровска он об этом просто забыл. В нем теперь жил идеальный преображенный образ книги. И, обнаружив в тетради лишь первый ее вариант, был удручен тем, насколько то, что ему виделось, отличалось от того, что пока получилось. Но ведь никто не мешал ему сделать книгу, какой он хотел.
Он вынул чистую тетрадь. Поставил число: «31 октября» и начал все с самого начала, то есть с той минуты, когда, «повесив трубку», Натка вышла из телефонной будки и попросила рядом, в буфете, «бутылку холодного квасу», а «пожилая грубоватая официантка… улыбнулась и хитровато спросила:
«- А ведь, наверное, жених по телефону что-то хорошее сказал?»
«Да, - весело созналась Натка. - Он сказал, что сейчас приедет сюда».
«Жених» оказался «седым стариком с орденом». Натке он приходился дядей, Борису - бывшим командиром. А фамилия его была Шебалов.
