– Мне гораздо больше нравится парус, – сказала она, – шум машины так отвлекает, и никуда от него не скроешься. Идти под парусами гораздо приятнее, ты не согласен, Малкольм,
– Да, несомненно, – довольный, ответил Малкольм. Он обнимал ее за талию, поддерживая на накренившейся палубе.
– Я тоже так считаю, и с вами согласятся почти все в Британском военном флоте. Разумеется, бо́льшую часть времени нам и приходится идти под парусом – ни один корабль не может взять на борт достаточно топлива, и от угля столько грязи! Однако в скверную ночь, когда безопасная гавань лежит прямо по курсу и в пасти шторма или противник оказывается вдвое крупнее тебя и с двойным превосходством в пушках, но при этом остается парусником, а ты нет, вот тогда ты поешь хвалу старику Стефенсону и британским инженерам за то, что они благословили тебя идти против ветра. Я бы проводил вас вниз, но, как я уже говорил, там везде угольная пыль и шум.
– Я бы очень хотела взглянуть хоть одним глазком. Можно?
– Конечно. Малкольм?
– Нет, благодарю, идите вдвоем, – ответил Малкольм. Он облазил машинные отделения их собственных пароходов еще мальчишкой, и сами машины не заинтересовали его, только их эффективность, стоимость и количество угля, которое они потребляли.
Перед тем как покинуть мостик, Марлоу проверил положение своего корабля и ветер. Они находились в трех четвертях мили от берега, на достаточном удалении от флота и торговых судов.
– Первый помощник, примите руль. Когда мы поравняемся с флагманом, остановите машину и поднимайте все паруса, курс на восток.
– Есть, слушаюсь, сэр.
Малкольм смотрел, как Марлоу ведет Анжелику к среднему трапу. Он почувствовал укол зависти, глядя на его легкую походку, и в то же время его забавляло то заразительное очарование, которым Марлоу пытался окутать ее всю. Он расслабился в своем кресле. Море, небо, ветер и простор разгладили хмурые морщины на его лбу. Было так хорошо вновь оказаться в море, так чудесно ощущать себя частью этого мощного, содержащегося в безупречной чистоте, гордого боевого корабля; морское кресло было удобным и надежным, а мозг подбрасывал ему различные планы, как решить проблемы завтрашнего дня и дней последующих.
«Йосс. Я не собираюсь ни из-за чего тревожиться, – пообещал он себе. – Помни о своей клятве и о новой эре!»
После прибытия Горнта в Иокогаму, подобного дару небес, Малкольм возблагодарил Бога за спасение и поклялся, если информация Горнта окажется действительно такой важной, как он утверждал, что отныне и навсегда он будет делать все, что в его силах, и удовлетворится этим. Располагая достаточной информацией, чтобы раздавить Броков, он был, вне всякого сомнения, уверен, что мать поспешит поддержать его. Анжелика одна имела для него значение, и еще быть тайпаном, но не только по имени.
В ту же ночь что-то повлекло его к зеркалу. Это должно быть сделано. Какая-то сила заставила его рассмотреть свое отражение, рассмотреть по-настоящему, впервые за многие годы заглянуть в себя по-настоящему глубоко, а не просто увидеть свое лицо.
Он долго стоял так, потом подумал: «Вот что ты такое, ты все еще сильно страдаешь изнутри, ты не в состоянии полностью выпрямиться, ноги твои не служат тебе так, как должны, но ты можешь стоять, и ты можешь ходить, и здоровье твое улучшится. Остальное тело у тебя в порядке, как и твой мозг. Прими это. Помни, что́ мать и отец твердили тебе с самого детства. „Принимай свой йосс“ – так всегда говорил Дирк. Дирку отстрелили половину стопы, но это не остановило его, на его теле можно было насчитать дюжину ножевых и огнестрельных ран, он едва не погиб при Трафальгаре, где был „пороховой мартышкой“, полдюжины раз его едва не уничтожил Тайлер Брок. „Принимай свой йосс. Будь китайцем, – всегда советовал Дирк. – Выкладывайся до конца, и пусть дьявол заберет того, кто окажется позади всех!“ – Его сердце тяжело застучало. – Дирк, Дирк, Дирк. Черт бы побрал Дирка Струана! Ты ненавидел, когда его ставили тебе в пример, ты всегда смертельно боялся, что никогда не сможешь вырасти до этого недостижимого образа. Признай это!»
Отражение не ответило ему. Но ответ дал он сам:
– Во мне его кровь, я призван управлять его Благородным Домом, я тайпан, я делаю все, что могу, но мне никогда не сравняться с ним, я признаю́ это, будь он проклят, это истинная правда! Таков мой йосс.
«Хорошо, – словно сказало ему отражение. – Но зачем ненавидеть его? Он не испытывает к тебе ненависти. Зачем ненавидеть его, как ты ненавидел его всю свою жизнь, ведь ты ненавидел его всю свою жизнь. Разве нет?»
– Это правда, я ненавижу его и всегда ненавидел.
Он произнес эти слова вслух, и это потрясло его. Но это была правда, а вся любовь и уважение были сплошным притворством. Да, он всегда ненавидел его, но тогда вдруг, там, перед зеркалом, ненависть исчезла. Почему?
