Разум Анжелики разрывался между счастьем и ужасом, победой и поражением. Так победила она или проиграла? Тесс Струан ничего не обещала, но не помахала ли она оливковой ветвью? Письменное изложение дела? Суд? Свидетельская скамья? Посерев лицом, она вспомнила слова Ская о том, как легко будет противной стороне представить ее распутницей без гроша за душой, дочерью преступника, вытащить на свет другие ужасные, вывернутые наизнанку истины. «Неразрешимая ситуация» и «решение»? Разве это не означало, что она одержала победу, частичную по крайней мере.
«Эдвард! Сегодня вечером или завтра Эдвард скажет мне! И мистер Скай, он умен, он поймет, о боже, я надеюсь, что он поймет».
Она подняла глаза и увидела, что Хоуг наблюдает за ней.
– О! Простите, я совсем забыла… – Она нервно мяла ткань рукава, нога беспокойно постукивала по полу. – О, не хотите ли выпить чего-нибудь, я могу позвонить А Со, я… прошу прощения… я, кажется, не… – Слова выговаривались с трудом, и он уловил ухом эту перемену и спросил себя, не это ли начало того срыва, который он предсказал. Признаки были налицо: пальцы рук и ног двигаются непроизвольно, лицо белое, глаза широко раскрыты, зрачки изменились.
– Что она написала? – спросил он безмятежно.
– Я… Ну, ничего, кроме того, чтобы… чтобы подождать, когда… – Она не договорила и устремила взгляд в пространство.
– Когда – что? – скрывая тревогу, спросил он, чтобы вернуть ее назад.
Но она была целиком захвачена прочитанным. Значит, боевые порядки очерчены. Она знала самое худшее или лучшее. Ее противник сделал первый ход и объявил о своих намерениях. Теперь она могла вступить в сражение. На своих условиях. Тошнота пропала. На ее месте запылал огонь. Мысль о том, что она изложила все гнусное и возможное с такой ледяной холодностью, вызывала в ней ярость – ничего о ней, никакой заботы о ней, никакой, даже самой крошечной уступки за всю любовь, муки, боль по поводу смерти Малкольма, ничего. Ничего. И хуже всего «незаконнорожденный», когда они обвенчались как положено, в соответствии с британским законом… «Меня заверили в этом! Не беспокойся, – кипела она от негодования, – это отпечатано в моей памяти раскаленным клеймом, расплавленной сталью». Она снова посмотрела на Хоуга, мелко дрожа всем телом.
– Она написала, что хочет подождать и чтобы я тоже подождала. Есть неясное… Мне кажется, она говорит, что возможен некий мирный исход, нечто, что разре… – Дрожь прекратилась, когда пришедшее решение смыло ее прочь, и ее голос стал свистящим, шипящим и брызжущим злобой. – Я надеюсь, что все кончится миром, потому что… потому что, клянусь Пресвятой Богоматерью, я вдова Малкольма Струана, и никто, никакой суд, даже ни Тесс Растреклятая Струан не отнимет этого у меня!
Он скрыл свое беспокойство, сказав осторожно:
