– Мне не по душе многие из тех методов, к которым мне приходится прибегать для достижения наших, я повторяю, наших целей. – Он положил страницу, исписанную ровным, красивым почерком, в свой карман. – Пущенный по рукам в свете или опубликованный со всеми деталями, этот документ уничтожит Анжелику. В суде он будет равносилен приговору. Возможно, он лишь доказывает правду: что она искательница приключений, вступившая в заговор со своим отцом, который в лучшем случае может считаться беспутным игроком и скоро будет объявлен банкротом, как и ее дядя. Что же касается подталкивания ее куда-то, так я говорю ей лишь то, что она сама хочет знать и повторять. Чтобы помочь ей. Это ведь она оказалась в трудном положении, не я и не вы.
Сератар вздохнул.
– Печально. Печально, что она так запуталась.
– Да. Однако она запуталась, не так ли, и это нам на руку? – Губы Андре улыбнулись, но не глаза. – И на руку лично вам, мсье? При разумном подходе это гарантировало бы вам ее полную покорность и покладистость, не так ли, если бы ваше бесспорное очарование подвело вас, в чем я сомневаюсь.
Сератар не улыбнулся.
– А вы, Андре? Что вы собираетесь делать по поводу Ханы, вашего Цветка?
Андре резко вскинул на него глаза.
– Цветок умер.
– Да. И при таких странных обстоятельствах.
– Ничего странного, – сказал Андре, и глаза его вдруг стали холодными и неподвижными, как у рептилии. – Она покончила с собой.
– Ее нашли с перерезанным горлом, перерезанным вашим ножом. Мама-сан говорит, вы провели с ней ночь, как обычно.
Андре пытался понять, почему вдруг Сератар стал так настойчив в своих расспросах.
– Это так, но вас это не касается.
– Боюсь, что касается. Вчера местный чиновник бакуфу прислал официальный запрос на информацию по этому делу.
– Скажите ему, пусть пойдет и свершит сеппуку. Хана, Цветок, была особенной, да, она принадлежала мне, да. Я заплатил самую высокую цену, чтобы спать с ней, но она по-прежнему оставалась лишь частью Ивового Мира.
– Как вы столь справедливо заметили, люди созданы из лжи и полуправд. В жалобе говорится, что у вас с ней вышла жестокая ссора. Потому что она взяла себе любовника.
– У нас была ссора, да, я хотел убить ее, да, но не по этой причине, – пробормотал Андре, задыхаясь. – Правда… правда заключается в том, что у нее действительно были клиенты. Трое… в другом доме, но это было… это было до того, как она стала моей собственностью. Один из них… один из них заразил ее дурной болезнью, она передала ее мне.
–
– Да.
–
– Да. – Андре встал, подошел к буфету, налил себе коньяка и выпил. – Бабкотт подтвердил это месяц назад. Диагноз точен. Это могла быть только она. Когда я спросил ее об этом…
Она снова возникла у него перед глазами: они были в их маленьком домике в саду дома Трех Карпов, Хана смотрела на него снизу вверх, на безукоризненном овале ее лица застыло слегка встревоженное выражение. Ей было всего семнадцать лет, и ростом она не превышала пяти футов.
– Хай, гомэн насай, Фурансу-сан, пятно как васа, но год назад, мой пятно сукоси, мар'инький, хай, мар'инький, Фурансу-сан, сукоси, нет прахой, уходить совсем, – тихо прощебетала она с нежной улыбкой на обычной своей смеси японского и кусочков английского, неизменно выговаривая «р» вместо «л». – Хана говорит мама-сан. Мама-сан говорит доктор смотреть, он говорит нет прахой. Нет прахой пятно но патаму сто тор'ика начинать подуски спать и я мар'инький. Доктор говорить моритвы в храм и рикар'ство пить, брр! Тор'ка немножко недери потом все уходить совсем. – Она радостно добавила: – Все уходить совсем.
– Это никуда не «ушло совсем»!
– Почему сердица? Нет проха думать. Я моритвы в храм Синто как доктор говорить, много тэйров давать монах, я кэсать… – ее лицо весело сморщилось, – кусать бяка рикар'ство. Немнозка недери потом все проходить.
– Это не прошло. И не пройдет. Лекарства нет!
Она странно посмотрела на него.
– Все проходить, ты смотреть меня, мой без одезды, весь, скор'ка раз, neh? Конечно, все уходить совсем.
– Ради Христа, да не прошло это!
Она опять на секунду нахмурилась, потом пожала плечами.
– Карма, neh?
Он взорвался. Это потрясло ее, она тут же уткнулась головой в татами и принялась жалобно просить у него прощения:
– Нет прахой, Фурансу-сан, все уходить, доктор говорить, все уходить. Васа видеть этот доктор скора мозна, все уходить…
Снаружи, за стенами-содзи он слышал шепот и чьи-то шаги.
– Ты должна показаться английскому доктору! – Сердце, как молот, стучало в ушах. Он старался говорить внятно, понимая, что идти к врачу, любому врачу, бесполезно и что хотя иногда проявления болезни удавалось остановить, иногда удавалось, так же неотвратимо, как завтрашний рассвет, болезнь рано или поздно брала свое. – Ты что, не понимаешь? – пронзительно закричал он. – Лекарства нет!
Она лишь замерла, не отрывая лба от татами, дрожа, как покалеченный щенок, и повторяя монотонно:
– Нет проха, Фурансу-сан, нет проха, все уходить…
