Слезы просто не помогают: сколько я ни плачу, легче не становится. Сегодня я должна поговорить с Малкольмом. Просто должна. Андре сообщил мне, что пакетбот уже запаздывает на один день и известие о моей катастрофе непременно прибудет с ним. Или с ней. Я в ужасе от того, что сюда может приехать мать Малкольма — весть о его ранении должна была достичь Гонконга 24-го, это дает ей как раз достаточно времени, чтобы успеть на этот самый пакетбот. Джейми сомневается, что ей удастся приехать, слишком уж мал срок, чтобы она успела подготовиться к отъезду — остаются ведь другие дети, её муж умер всего три недели назад и по нему все ещё соблюдается глубокий траур, бедная женщина.
Когда Джейми был здесь, я в первый раз по-настоящему беседовала с ним наедине, он рассказал мне много всяких историй про других Струанов — шестнадцатилетнюю Эмму, тринадцатилетнюю Розу и десятилетнего Дункана, — большей частью печальных историй: в прошлом году два других брата Малкольма, близнецы Робб и Допросе семи лет, утонули, когда их лодка перевернулась совсем недалеко от берега; это произошло в местечке, которое называется Шек-О, у Струанов там летний дом и участок земли. А много лет назад, когда Малкольму было семь, другая его сестра, Мэри, умерла от лихорадки. Бедная крошка, ей было всего четыре годика. Я проплакала всю ночь, думая о ней и о близнецах. Умереть такими маленькими!
Джейми мне нравится, но он такой скучный, такой нецивилизованный — я хочу сказать, неотесанный, больше ничего, — он ни разу не был в Париже и только и может говорить что про свою Шотландию, да Струанов, да Гонконг. Интересно, могла бы я настоять, если… Она зачеркнула это и исправила на когда мы поженимся… Её ручка замерла в нерешительности. Мы с Малкольмом станем проводить по нескольку недель в Париже каждый год — и наши дети будут воспитываться там. Разумеется, в католической вере.
Мы с Андре говорили об этом вчера, о том, что я католичка, — он очень добр и снимает с моей души все проблемы и тревоги, как это неизменно делает его музыка, — и о том, что миссис Струан кальвинистская протестантка, и что мне следует говорить, если об этом зайдет речь. Мы тихо беседовали — о, я так рада, что он мой друг и предупредил меня об отце, — вдруг он приложил палец к губам, подошел к двери и распахнул её. Эта старая ведьма А Ток, ама Малкольма, подслушивала и едва не ввалилась в комнату. Андре немного говорит на кантонском, и он отослал её прочь.
Когда позже днём я встретилась с Малкольмом, он долго и смиренно извинялся. Это пустяки, сказала я, дверь была незаперта, моя горничная, как и подобает, находилась в комнате вместе со мной, но если А Ток хочется шпионить за мной, пожалуйста, скажи ей, пусть постучится и входит. Признаюсь, я держалась несколько отчужденно и была холодна с Малкольмом, а он был готов буквально вывернуться наизнанку, чтобы угодить мне и успокоить, но именно такие чувства я сейчас испытываю, хотя, должна также признаться, и Андре советовал мне вести себя именно таким образом, пока о нашей помолвке не будет объявлено всем.
Мне пришлось попросить Андре — боюсь, именно пришлось — ссудить меня деньгами. Я чувствовала себя ужасно. Впервые в жизни я вынуждена была обращаться к кому-то с такой просьбой, но мне отчаянно нужны хоть какие-то деньги. Он был очень любезен и согласился принести мне завтра двадцать луидоров под мою подпись, этого хватит на неделю или две, чтобы покрыть случайные расходы — Малкольм как будто не замечает, что мне нужны деньги, а я не хотела просить у него…
У меня действительно почти не прекращается головная боль, потому что я беспрестанно ищу какой-нибудь выход из всего этого кошмара. Нет никого, кому я могла бы полностью довериться, даже Андре, хотя пока что мне не в чем его упрекнуть. С Малкольмом каждый раз, когда начинаю свою заранее отрепетированную речь, я, ещё и рта не открыв, уже знаю, что мои слова прозвучат вымученно, грубо и ужасно, поэтому замолкаю.
«В чем дело, дорогая?» — спрашивает он.
«Нет, ничего», — говорю я, а потом, когда оставлю его и запру свою дверь, я плачу и плачу в подушку. Мне кажется, я сойду с ума от горя — как мой отец мог так лгать, так обманывать меня, украсть мои деньги? И почему Малкольм не может дать мне кошелек, не дожидаясь, пока я попрошу его об этом, или не предложит мне какие-то деньги, чтобы я могла сначала притвориться, что отказываюсь, а потом с радостью принять их? Разве это не обязанность мужа или жениха? Разве не долг отца защищать свою любимую дочь? И почему Малкольм все ждет и ждет и не объявляет о нашей помолвке? Неужели он передумал? О Боже, не допусти этого…
