Малкольм, мой бедный дорогой сын.
Всего несколько слов в спешке: Рональд Хоуг немедленно отправляется на пакетбот, который я задержала, чтобы он успел попасть на него и ты смог получить наилучший уход и лечение. Я пришла в ужас, когда услышала про то, что эти подлые свиньи напали на тебя. Джейми сообщает, что этому вашему доктору Бебкотту пришлось оперировать — пожалуйста, напиши мне с любой срочной почтой, какая подвернется, и скорее возвращайся домой, где мы сможем заботиться о тебе как следует. Посылаю тебе свою любовь и молитвы, так же как и Эмма, Роза и Дункан. P. S. Я люблю тебя.
Он поднял глаза.
— Итак?
— Итак? Скажи мне правду, Малкольм. Как ты себя чувствуешь?
— Я чувствую себя ужасно, и я боюсь, что умру.
Хоуг опустился в кресло и свел кончики пальцев домиком.
— Первое понятно, второе не обязательно верно, хотя в это очень легко, очень-очень легко и очень-очень опасно поверить.
Китайцы, к примеру, могут «делать умилати», могут одними мыслями довести себя до смерти, даже будучи в полном здравии — я видел, как это бывает.
— Господи, я не хочу умирать, у меня сейчас есть все, мне жить и жить. Я хочу жить и хочу поправиться так сильно, что и словами не выразить. Но каждую ночь и каждый день в какой-то момент мысль о смерти ударяет меня… это как самый настоящий удар кулаком.
— Какие лекарства ты принимаешь?
— Просто какое-то питье — в нем есть лауданум, чтобы я лучше спал. Боль совсем несносна, и я так мучаюсь.
— Каждую ночь?
— Да. — Струан добавил, словно извиняясь: — Он хочет, чтобы я прекратил его принимать, говорит, что я… что мне необходимо остановиться.
— Ты пытался?
— Да.
— Но не остановился?
— Нет, пока ещё нет. Моя… моя воля, мне кажется, я утратил её.
— Это одна из скверных сторон этого лекарства, каким бы ценным и замечательным оно ни было. — Он улыбнулся. — Впервые имя «лауданум» этой панацее дал Парацельс. Ты знаешь что-нибудь о Парацельсе?
— Нет.
— Я тоже, — со смехом признался Хоуг. — Как бы там ни было, мы передали название этой вытяжке из опиума. Жаль только, все её производные вызывают привыкание. Но ты и сам знаешь об этом.
— Знаю.
— Мы сможем избавить тебя от этой привычки, это не проблема.
— Это проблема, я знаю об этом, а также и о том, что вы по-прежнему не одобряете нашей торговли опиумом.
Хоуг улыбнулся.
— Я рад, что ты произнес это как утверждение, а не как вопрос. Хотя, с другой стороны, ты её тоже не одобряешь, ни один китайский торговец её не одобряет, но вы все в ловушке. Ладно, довольно экономики, довольно политики, Малкольм. Далее, мисс Ришо?
Струан почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.
— А теперь, чёрт побери, послушайте и запомните раз и навсегда: что бы ни говорила мать, я уже достаточно взрослый, чтобы разобраться в своих чувствах, и могу делать что хочу! Ясно?
Хоуг ответил ему добросердечной улыбкой.
— Я твой врач, Малкольм, а не твоя мать. Я также и твой друг. Подводил ли я тебя когда-нибудь или любого другого из вашей семьи?
С видимым усилием Струан запихнул свой гнев поглубже, но не смог унять бешено колотящегося сердца.
— Простите, простите, но я… — Он беспомощно пожал плечами. — Извините.
— Это лишнее. Я не пытаюсь вмешиваться в твою личную жизнь. Твое здоровье зависит сейчас от многих факторов. Мне представляется, что она — один из главных. Отсюда мой вопрос. Я задал его по причинам лечебным, а не семейным. Итак, мисс Анжелика Ришо?
Струан хотел, чтобы голос его звучал спокойно и веско, но не справился со своим отчаянием и выпалил:
— Я хочу жениться на ней, и меня сводит с ума то, что я лежу здесь, как… лежу здесь беспомощный. Ради Создателя, ведь я не могу пока даже встать с кровати, не могу мочиться и… вообще ни черта не могу, ни есть, ни пить — что бы я ни делал, внутренности режет, как ножом. Я схожу с ума, и, сколько ни стараюсь, мне кажется, я не поправляюсь ни на йоту… — Он продолжал бушевать, пока не ослабел. Хоуг просто молча слушал его. Наконец Струан замолчал. Потом пробормотал ещё одно извинение.
— Можно тебя осмотреть?
— Да… да, конечно.
С огромной осторожностью Хоуг обследовал его, приложил ухо к груди и послушал сердце, заглянул в рот, взял пульс, пристально рассмотрел рану и понюхал её. Его пальцы нажимали на стенки живота, нащупывая внутренние органы, определяя серьезность повреждений:
— Вот так больно… А так… Вот здесь болит меньше? — Каждое, даже самое легкое, нажатие исторгало из Малкольма стон. Наконец Хоуг выпрямился.
Струан первым нарушил молчание.
— Ну?
