Служил Генка далеко отсюда, в Заполярье, на точке с номером вместо названия. А теперь, вернувшись в родной город, он как-то сразу понял: вокруг все сильно изменилось… и в первую очередь он сам.
Жил Генка на окраине. По невеселым местам пролегал его путь. Впереди была безлюдная пустынная улица с редкими фонарями. Слева тянулась высокая решетчатая ограда старинного кладбища, справа – простиралась местность, которую в Монастырске с испокон века называли Лягушаткой. Теперь здесь активно шел снос старого жилья и рокот моторов замолкал только глубокой ночью.
Генка шел себе, посвистывал, но вдруг что-то заставило его замедлить шаг и прислушаться. Тюха насторожился: в недавнем «дембеле» еще крепко сидело солдатское чутье на всякие разные неприятности.
Из длинного, наполовину снесенного барака с темными разбитыми окнами донесся отчаянный женский крик.
«Наблюдай обстановку!» – вспомнилась Генке любимая поговорка старшины Панченко. Но наблюдать здесь, в тусклом свете одинокого фонаря было нечего. Ни души. Меж тем крик повторился… перешел в приглушенный вопль…
Тюха поморщился и даже головой помотал, потому что идти к бараку ему ох, как не хотелось! Но однако иди надо было и он пошел.
Но тут буквально у него под носом из-за висевшей на одной петле двери барака выскочила девчонка в короткой красной юбке и белых колготках. Она затравленно огляделась по сторонам, уперлась в Тюху невидящим взглядом, глаза ее, широко открытые ужасом, на миг обрели осмысленное выражение. Пятясь, незнакомка молча поманила парня за собой… потом повернулась и пошла – не оглядываясь. Тюха, не колеблясь, последовал за ней.
Так они миновали угол Советской и Максима Горького. Генка ждал, что незнакомка приостановится и позволит себя догнать. Но она быстро шла все вперед и вперед выбивая по асфальту неровный ритм своими каблучками.
– Она меня уводит от барака, – понял Генка. – Ну, ну… будь по твоему!
И он решительно прибавил шагу. Девчонка оглянулась, но не остановилась. И не побежала.
Тюха поравнялся с ней и брякнул первое что в голову пришло:
– Это ты кричала?
Она остановилась, посмотрела на него своими голубыми глазами, странно блеснувшими в полутьме.
– Тебе-то что? Свали отсюда!
– Я тебя провожу! – твердо сказал Тюха.
Она молча повернулась и пошла, почти побежала, прочь. Но уйти от Тюхи было не так-то легко. В три коротких прыжка он догнал ее и цепко взял за плечо.
– Стой!
Генка в этот миг ждал от нее чего угодно. Она могла закричать, лягнуть его под живот или ругнуться по черному. А девчонка вдруг прижалась к нему всем телом и заплакала. Отчаянно, навзрыд.
– Ты это… чего? – пробормотал Тюха. Он растерянно обнял ее за плечи и стоя теперь так, не зная что ему делать и что говорить.
Она еще раз всхлипнула, оторвалась от него и побежала прочь.
– Не ходи за мной! Не смей! – услышал Генка уже издалека и послушно замер. Только теперь он увидел на ее белых колготках красные пятна. Кровь.
– Понятно! – подумал он. – Затащили ее пацаны в барак и… Ну, и черт с ней!
…И, уже засыпая под ворчливую воркотню матери: «…шляешься допоздна, а столько в городе хулиганства… поди, не жрамши… шел бы работать…» Генка подумал:
– А она симпатичная и фигурка у нее будь-будь! Как бы ее найти?
И уснул. А под утро увидел странный сон: кто-то невидимый долго, нудно и назойливо объяснял ему, что при изнасиловании девушки пятна крови НЕ МОГУТ быть расположены на ее колготках именно таким образом – с наружной стороны икр – чуть повыше щиколоток. Вдобавок ко всему в сон этот влез еще и Иван Панченко, который выражался по-армейски и крепко откостерил Тюху за неумение «делать выводы».
– Темно же там было… – оправдывался Генка… – Вот я и подумал сначала, что это просто грязь… асфальт же мокрый!..
– А туфельки-то у нее чистенькие были, – ехидно и очень противно засмеялся Панченко. – Эх ты, Тюхин сын!
Через неделю Мишка Кузовенков, страдая с ужасного похмелья, приплелся ранним утром к своему бульдозеру. Не отпирая кабины, он повалился на битый кирпич под гусеницей и тоскливо огляделся.
Поспешное бегство на работу позволило ему почти что избежать утренних упреков супруги, но на душе у Мишки все равно было муторно. Да и пейзаж не радовал: вокруг его верного и надежного как «стольник» бульдозера громоздились кучи мусора, утыканные кое-где ржавой арматурой и гнилыми бревнами.
– Будто Мамай прошел! – Мишка с трудом собрал по пересохшему рту липкую слюну и зло сплюнул. – Да и ни черта не заработаешь на этом сносе… мать иху так!
Он поморщился, закурил и принялся ждать. Теплилась у Мишки надежда, что слесарь Иван (с которым Мишка вчера просадил полполучки) его не забудет. И – может быть – что нибудь сообразит…
– Вот почему – «дружок закадычный»? – вяло размышлял Мишка. – Да потому что вместе за кадык заливаем… Эхе-хе!
Иван, как и положено истинному другу «познался в беде». Мишке не пришлось особо долго ждать: вскоре напарник появился. Причем с сумкой, которую нес очень бережно.
– Ага, живой! Ничего… счас похмелимся!
