В деревне задавались вопросом, чем таким он покорил Аллочку Воробьеву, и немудрено, что начали ходить слухи о том, что все дело в его анатомии, что природа одарила его выдающимся мужским достоинством или, выражаясь более простым, без замашек на аристократизм языком ковтнюковцев, у Павлика большой хуй. Те, что полюбопытнее, взялись проверить эту гипотезу. Метод был незамысловатый, а именно позвать Павлика в баню, но была одна загвоздка: не переносивший духоту Павлик эту процедуру не любил и всячески избегал. Трезвого подопытного уговорить пойти вместе в баню никак не удавалось, потому пришлось заманивать его после изрядного количества выпитого. Но и дальше нашлась другая трудность. Обычно все, как люди воспитанные, прикрывались в парилке полотенцами, Павлик не был исключением. Через его полотенце было ничего не разобрать, поэтому нужно было заставить Павлика от него избавиться. Просто же сдернуть с него это ненавистное одеяние никто не решался: мало ли что он о них подумает, а им потом еще с ним в одной деревне жить да в глаза ему смотреть. Все хуже стоявшая на ногах троица исследователей мужского тела Павлика разработала гениальный план. Поддавая пару, они сетовали на то, что в бане слишком душно, но видя, что Павлик (которому уже давно не мешало бы выйти на свежий воздух) не спешит снимать полотенце, начали поочередно снимать свои, как бы показывая ему, что в этом ничего такого нет и мужикам нечего стесняться друг перед другом. К тому моменту, когда плохо соображавший от спирта и жары Павлик наконец решился последовать примеру коварных товарищей и отодрать от себя прилипшее полотенце, те соображали не менее плохо и уже забыли о своей миссии раскрыть тайну Павликовой привлекательности и положить конец догадкам всех завистливых мужчин-ковтнюковцев, не добившихся руки и сердца, а заодно и прочих частей тела Аллочки. На утро никто так и не смог вспомнить, насколько велико бремя Павлика; ему же после бани было так плохо, что он зарекся впредь переступать порог подобных злачных мест. К досаде любопытных энтузиастов, гипотеза так и осталась ни подтвержденной, ни опровергнутой. Со временем большинство Аллочкиных воздыхателей успокоились и смирились с тем, что она принадлежит другому, но пара-тройка особенно отчаянных и настырных романтиков еще долго не оставляли своих попыток привлечь к себе внимание и отбить ее у Павлика. Пусть даже у этого курносого большой член – что, на минуточку, еще не точно – главное ведь не размер, а техника и старательность. Но какими бы доводами ни руководствовались поклонники Аллочки, она оставалась верна своему мужу, который, в свою очередь, оставался верен своему решению больше не ходить в баню.
Не все, однако, верили в крепкие семейные узы Павлика и Аллочки, которая с юных лет имела репутацию девушки ветреной и несерьезной. Более того, многие не понимали, почему она со своими природными данными не едет покорять столицу. Стройная большеглазая блондинка с алыми, будто всегда накрашенными губами скрывала свою красоту от мира в никому неизвестных Ковтнюках. От подобных разговоров и советов поехать попробовать себя в модельном бизнесе она всегда отнекивалась: «Что, без меня моделей мало? Таких, как я, сотни. И что я там буду делать? Мне и здесь хорошо». При всем своем патриотизме ковтнюковцы считали, что в столице Аллочке будет лучше (они всегда знали, что лучше для ближнего, в этом надо отдать им должное). С другой стороны, ее нежелание уезжать их негласно радовало, ведь в противном случае Ковтнюки лишились бы своей главной красотки. Впрочем, радовались не все. Некоторые женщины устали вытирать слюни своих мужей, которые те пускали на Аллочку, и потому были в первых рядах советчиц, уговаривавших ее отправиться на поиски лучшей жизни.
Аллочку действительно все устраивало. Амбиции ей были чужды, она не скучала и не тяготилась жизнью в деревне. Вопреки внешности немного адаптированной Барби, она умела все, что должна уметь деревенская хозяйка, и получала удовольствие даже от утомительных домашних дел, хотя и в безделье себе не отказывала. О любви Аллочки к жизни говорила ее улыбчивость, которая в то же время могла ввести в замешательство: с одинаковой улыбкой она встречала гостей, ощипывала обезглавленную курицу или опрокидывала рюмку сводящего скулы самогона. Казалось, ничто не могло поколебать ее позитивного отношения к этому миру, разразись даже ядерная война, она бы встретила свой конец от ударной волны все с той же улыбкой.
