— А вы уверены, что я жажду подобного познания? Нортон, овладев женщиной, к которой меня влекло, я пресытился за десяток минут. Зачем же мне овладевать мужчиной, который, к тому же, ничем прельстить не способен? Меня так много, что мне не нужна ничья любовь, кроме Божьей, — в вас же просто нечего полюбить. Что до «удовольствия»… Я понимаю, что для подобных вам мои слова непостижимы и даже непостигаемы по сути. Для таких, как вы, я маргинален. Но просто примите к сведению — меня не интересует самоудовлетворение. Я понимаю, как дико для вас звучит, когда плюют на цель и смысл вашей жизни, но вы просто не нужны мне. Я мужчина и иногда хочу женщину. Иногда. Получить же ваше «удовольствие» с моими возможностями я могу за пару фунтов — где угодно, когда угодно и сколько угодно. Но это мне не угодно.
— Нет, нет, не уходите… Поймите, я не могу без вас, я люблю вас, — тут мистер Нортон прикоснулся к плечу мистера Коркорана.
Тот брезгливо отпрянул.
— Я понимаю, но вы просто не угадали, Нортон, вы ошиблись в объекте привязанности. Только и всего. Обычно людей ваших склонностей, Стивен, хочется избить, но вас даже избить не хочется. Или… всё же хочется? — Коркоран брезгливо поморщился. — Поищите себе партнёра сходных убеждений. Извините.
Коркоран быстро прошёл по галерее и, не обращая внимания на молящие возгласы мистера Нортона, поднялся по лестнице в дом. Через несколько минут в столовой к нему присоединился мистер Доран. Руки Коркорана, набивающие трубку, нервно тряслись. Закурив, он несколько минут молчал, потом проронил.
— «Но так же, как не дрогнет добродетель,
Каких бы чар ни напускал разврат,
Так похоть даже в ангельских объятьях
Пресытится блаженством и начнёт
Жрать падаль…» — вяло процитировал он Шекспира, и уже прозой продолжил, — Это непостигаемо. Мне часто встречались и безумно удивляли эти странные людишки. Один, помню, сказал о себе, что он — ирландец. Другой позиционировал себя как тори. А этот начал с того, что он — педераст. Как можно? Я не могу найти себе определение. Я — запах соцветий лигуструма в летних росах и лучи солнца, разрезанные острой кленовой листвой, я — дыхание ночи и сияние звёзд, я — морской бриз тосканских равнин, я — блуждающий дух северных лесов, болотный огонёк над метановыми испарениями гнилых топей, я — бездна рассеянных смыслов и образ Божий! И чего несть во мне? А эти… определяющие себя через национальность, политические убеждения, или, что хуже всего, через похоть. Этому даже имени нет… — он глубоко затянулся, откинувшись в кресле.
— Так он … предложил вам себя… — тоскливо поинтересовался священник, — или… возжелал вас? Я не понял.
— Не вижу никакой разницы, но, по-моему, он хотел быть моей любовницей, — пробурчал Коркоран. Неожиданно он осведомился, беря с комода скрипку, — вы не будете возражать, Доран, если я сыграю мотет Жоскена Депре? Конечно, полное впечатление от этой музыки можно получить, только слушая все три голоса одновременно, что на скрипке воспроизвести невозможно. Но я наиграю вам два голоса, весьма выразительных. Сначала cantus firmus, главный «твёрдый напев», проходящий через всю композицию и скрепляющий ее воедино.
Когда строгий, но одновременно величественный, проникновенный напев григорианского хорала отзвучал, священник заметил:
— Это Magnificat anima mea Dominum — Величит душа моя Господа. Продолжайте же.
— А вот голос сопрано, самый выразительный в мотете.
Он снова заиграл. Это была подлинно неземная музыка, и отец Доран, погрузившись в сосредоточенную гармонию готики, почти забыл о недавней мерзости. Изысканный и утончённый мотив уносил ввысь, и священник снова отметил одарённость Коркорана: смычок в его изящных руках казался невесомым, скрипка издавала божественные звуки. Коркоран заговорил:
— Alma Redemptoris Mater. Матерь, вскормившая Спасителя. Одухотворённую созерцательность и просветлённую вдохновенность этой музыки можно ощутить только в старых готических храмах, для которых она писалась. Эти звуки подобны прозрачной ясности света на полотнах Яна ван Эйка. Помните его «Богоматерь в церкви»?
На столь мастерское исполнение в столовую скоро заглянул хозяин Хэммондсхолла, милорд Лайонелл, мистер Стэнтон и мисс Хэммонд. Подошли и остальные джентльмены. Последней робко появилась мисс Стэнтон в красивом сером шёлковом платье, удивительно подходящем к её новым серьгам. Желание, чтобы её увидели в этом новом платье, томящее, непостижимое для неё самой, всё же пересилило робость. Бэрил просто не могла не показаться в нём, хоть и понимала, что может сказать брат. Но сейчас, услышав исполнение Коркорана, она забыла обо всём, замерла, потрясённая и околдованная.
