Гамлет шестого акта полностью

Отец Доран подъехал к своему дому, когда солнце уже садилось за гряду холмов. Он бывал здесь только по приходским делам, постоянно живя у друга в Хэммондсхолле. Невесть по какой причине, но сегодня его жилище, непритязательное, но живописное, показалось каким-то бедным, почти нищенским. Навстречу выскочил большой полосатый кот Тихоня, которого священник приютил котёнком в прошлом году, и стал тереться о ноги, довольно мурлыкая. Он редко видел хозяина и сейчас выражал радость встречи откровенно и искренне. Доран наклонился и ласково почесал серое кошачье ушко.

Господи, только кот ему и рад…

Тридцать семь… Как быстро мелькают годы. Патрик вздохнул, приготовился к завтрашней службе и сел в своё любимое кресло у обшарпанного камина, подбросил в огонь полено и нахмурился, ибо силился понять что-то неясное, хоть и вполне ощутимое. Что-то произошло. Что-то такое, что он не обозначил бы как событие, но что вдруг сдвинуло в нём какие-то потаённые пласты души: иначе откуда эта странная тоска, ощущение, что всё не так, что время безнадёжно уходит?

Последние дни столкнули его в Хэммондсхолле с молодыми леди. Привыкший к одиночеству, он втайне взволновался юной свежестью лиц и девичьими фигурками, мелькавшими перед глазами. Нежный женский смех и сейчас звенел в его ушах.

Вообще-то Доран думал о женщинах нечасто. Четырнадцать лет назад ему хладнокровно предпочли другого. Предпочли потому, что между ним и его соперником была пятикратная разница в годовом доходе. И девица даже имела простодушную жестокость сказать ему об этом. Тогда Дорану показалось, что он пережил это со спокойным достоинством, и если на минуту в его душу вошёл дурной помысел о смерти — это было лишь минутным малодушием. Со временем он пришёл в себя, любовь истаяла, боль ушла, однако Доран стал замечать, что уже не может смотреть на женщин с искренним уважением. Он не думал о них дурно. Но и не любил.

Разлом души с годами не расширялся, но и не срастался.

Но то, что Патрик ощущал сейчас, было помыслом, в его понимании, просто скотским. Душа его отяжелела, отяжелела и плоть. Скотской же в его желании была рассеянная блудность самого искушения. Он хотел женщину. Любую. Какую-нибудь. В памяти туманно всплывали поворот головки мисс Хэммонд, волосы мисс Нортон, ямочки на щеках мисс Морган. Всё то, что в эти дни незаметно для него самого запечатлелось в памяти, проступило и томило: ведь если развращённому и пресыщенному человеку нужны для возбуждения сцены невиданной разнузданности, то тому, кто, подобно Дорану, жил один и лишь иногда, урывками, воровски получал впотьмах наслаждение, для того, чтобы вспыхнула кровь, хватало совсем немного. До дрожи возбуждали самые ничтожные соблазны: и случайно мелькнувшая женская щиколотка, и вырез платья, и даже обтянувшая руку перчатка.

Доран неимоверным усилием подавил муку плоти, ибо знал, чем чревато противное. Безнаказанно удовлетворить похоть в окрестностях, вплоть до Гластонбери, было немыслимо: если бы его узнали, при его сане вышел бы скандал. Только в Бате или Бристоле, и то с оглядкой…

Патрик поморщился, вспомнив, как в прошлом ноябре пришлось лгать Хэммонду, выдумав лживую причину поездки в Бат, потом метаться по городу, стремясь найти притон поукромнее, и каким дерьмом чувствовал себя по возвращении, когда Лайонел поинтересовался его больным другом, на необходимость посетить которого Доран сослался в оправдание блудного вояжа. Будь всё проклято.

Доран, разумеется, и мысли не допускал о возможности интрижки в Хэммондсхолле. Но, понимая, что возвращение туда неизбежно, помрачнел и, чтобы отвлечься, задумался о том, что никаких плотских желаний возбудить не могло.

Вообще-то молодёжь, съехавшаяся в Хэммондсхолл, ему не понравилась — ни внешним обликом, ни ничтожеством помыслов. Нет, он никогда не сетовал, подобно старикам, на никчёмность молодых. Вздор это всё: в зрелости каждое новое поколение повторяет предыдущее и жалуется на своих детей. Но среди ровесников Доран видел и откровенных негодяев, и примеры душевного благородства. Но в гостях и родственниках Лайонела благородства было совсем мало. Настолько мало, что оно не ощущалось вообще.

…Сам его друг, милорд Лайонел Хэммонд, был богачом. Старший сын крупного землевладельца, он имел наследственную вотчину в Сомерсетшире, неподалёку от Гластонбери, графский титул и солидный капитал, приносящий около двадцати тысяч годовых. На его попечении после смерти отца остались две младшие сестры и брат.

Но, увы, словно злой рок навис над родом. Брат Лайонела Сирил выразил желание пойти в армию, и ему был приобретён патент на чин лейтенанта в гренадёрском полку, потом он неожиданно и весьма опрометчиво женился. Девица, оставив ему дочь, вскоре сбежала с полковым офицером. Через год Сирил погиб в пьяной потасовке, оставив семилетнюю дочь Софи на попечение старшего брата.