С того дня кое-что изменилось. Мистер Стэнтон, мистер Морган и мистер Кэмпбелл стали неизменно уединяться во время обеда в малой гостиной и не принимали участия в общих трапезах. Доран не мог не заметить, что гости мистера Стэнтона теперь всячески стремились избегать прямых столкновений и встреч с Коркораном, если же они случайно происходили, они делали все, чтобы быть как можно незаметнее и не провоцировать мистера Коркорана на агрессию. А последнее было необходимо, ибо отношение мистера Коркорана к гостям брата изменилось разительно. Если раньше он едва замечал их, то теперь, стоило им где-нибудь столкнуться — глаза его вспыхивали сатанинской ненавистью.
В остальном же мистер Коркоран проводил дни размеренно и приятно. Утренние часы посвящал работе в своей «келье», как он окрестил подвальчик, днём гулял по окрестностям с Дораном, рыбачил с ним, вечерами музицировал для дяди, пел с мисс Бэрил, и развлекал девиц карточными фокусами. Доран видел, что происходящее нервирует Клэмента Стэнтона, замечал и ещё одно обстоятельство, позволяющее назвать обстановку нервозной в целом.
Это была уже почти одержимая влюблённость мисс Хэммонд в мистера Коркорана и явно читаемая страсть мисс Морган — к тому же самому джентльмену. Ну, а так как эти особы постоянно сталкивались в проявлении внимания к мистеру Коркорану, то это не могло не вызвать между ними сначала — с трудом скрываемой антипатии, а затем и откровенной неприязни. Положение усугублялось полным безразличием указанного джентльмена к попыткам обеих юных леди привлечь его внимание.
Патрик Доран с новым недоумением наблюдал за младшим племянником графа. За неделю, прошедшую с того времени, когда гроб Нортона покинул Хэммондсхолл, Коркоран ни разу не произнёс его имени, казалось, вообще забыл о нём. Не упоминал он и о мисс Нортон. При этом его отношения с самим Дораном вернулись в прежнее русло, словно и не было той страшной ночи с гробом самоубийцы в холле. Все казалось небывшим.
Замечая равнодушие Коркорана к влюблённым в него девицам, священник как-то снова спросил его о том, почему бы ему не обзавестись семьёй? Семейное блаженство может подарить покой мятущейся душе, к тому же для него будет грехом уйти из этого мира, не оставив копий. Верная, любящая супруга, дети, домашний уют — разве это плохо?
— Я не назвал бы свою душу мятущейся, Доран. И почему, в таком случае, не женитесь вы сами?
Доран вздохнул.
— Мне себя копировать не резон. Ну, появятся в мире маленькие Дораны, если будут такими же, как папаша, — без таких копий мир проживёт, уверяю вас.
— Вы излишне строги к себе, Доран, — улыбнулся мистер Коркоран.
— Но у вас прекрасное состояние и такая внешность, что вам ни одна не откажет.
— А… вам, стало быть, отказали.
Доран смутился.
— Я не о себе. Но семейное счастье — это важно.
— Прекрасно. Именно о такой жизни мечтает мистер Джеймс Соммер.
— Джеймс Соммер? Кто это?
— Мой лакей, Патрик. Человек в высшей степени разумный. Но если о такой жизни мечтают наши лакеи — наши мечты должны быть хоть чуть иными. Еда и кров, любовь, семейное блаженство, чувство собственного достоинства, творчество… Вот обычные цели. Потом следует распад. Никогда нельзя ставить перед собой подобные цели, если только не влечётесь к гибели. Достижение цели станет началом распада. Но бесцельность тоже бессмысленна. Если хотите остаться в вечности — ставьте перед собой самую недостижимую цель. — Он посмотрел на Дорана и усмехнулся, — я понимаю, о чём вы хотите спросить меня. Я льщу себя надеждой, что в короткую эпоху становления во мне мужчины я не сильно нагрешил. Я быстро понял, сколь искусительна моя внешность. В меня легко влюбиться. Чужая любовь ни к чему тебя не обязывает. De jure. Но в итоге приходится быть либо безжалостным — либо лживым, изображая ответное чувство, которое вовсе не испытываешь.
— Господи! Вы никогда не были влюблены?
