Бэрил направилась к себе, по дороге размышляя, что сестра — существо странное. Она никак не могла понять, что представляет собой Софи? Бэрил была юна, и просто не знала, что несть числа людям, не имеющих ни малейшего представления о том, что они такое, да вообще ни о чём не имеющих понятия, Бэрил же, столкнувшись с подобным впервые, была ошеломлена. Софи ничего всерьёз не занимало, она ничего толком не умела, её нельзя было ничем увлечь, а с появлением мистера Коркорана сестра лишилась последней толики здравого смысла и поминутно делала глупости. И что было с этим делать?
Неожиданно мисс Бэрил услышала голоса.
В небольшом холле граф Хэммонд разговаривал с мистером Дораном.
— И что он написал? Прямо обвиняет Кристиана?
— Да, вот записка, — голос мистера Дорана звучал отстранённо и тихо, — он настаивал, чтобы сообщить и сестре.
— Ни в коем случае. Ничего ей о его самоубийстве не говори, Патрик.
Мисс Стэнтон услышала, что голоса удалялись. Мужчины уходили.
Она поспешила в свою гостиную. В изнеможении опустилась в кресло. Ей не послышалось? Но, Боже мой, знает ли Эстер? Скорее всего, нет. Самоубийца? Из-за мистера Коркорана? Как же это? Почему? Её мысли не текли, но прыгали, — в такт громко бьющемуся сердцу. Значит, то, что ей в эти дни смутно мерещилось, что бесконечно изумляло и заставляло думать о вещах, которым и имени-то не было — всё это правда?
У Бэрил стеснилось дыхание. Мисс Эстер просила утром проводить её. Боже упаси показать, что она что-то знает. Да и правильно ли она всё поняла?
Уснула Бэрил почти перед рассветом, но, не проспав и нескольких часов, — проснулась, снова с теми же пугающими мыслями и стремлением во что бы то ни стало скрыть от несчастной Эстер свою возросшую осведомлённость. Сама Бэрил очень хотела бы поговорить с мистером Дораном, но не могла на это решиться. Это было и нескромно, и страшно. Да и наберись она смелости заговорить с ним наедине — как вообще говорить о подобном?
Не мог уснуть в этот вечер и Клэмент Стэнтон. Произошедшее не сильно задело его, Нортон не нравился ему, и не было в обстоятельствах его смерти ничего, что обратило бы на себя его внимание или показалось бы подозрительным. Но весьма прозрачный намёк Кэмпбелла на порочные склонности погибшего заставил его насторожиться, а утверждение Моргана, что братец мисс Нортон влюбился в Коркорана, скорее всего, был отвергнут, после чего решил свести счёты с жизнью, ошеломило. Он был слишком занят личными делами, чтобы обращать внимание на остальных, но, Боже мой, неужели это правда?
Мисс Бэрил, скрывшая все свои подозрения, горевала куда искренней, чем Эстер, в глазах которой читались досада, раздражение и злость. Милорд Хэммонд велел не говорить сестре несчастного Стивена о причинах его гибели, и та тоже пребывала в неведении, что именно жестокий отказ мистера Коркорана ответить на любовь мистера Нортона повлёк за собой смерть последнего.
Доран не спал ночь. Напрасно, право слово, напрасно он был столь низкого мнения о нынешней молодёжи. Среди мелких ничтожеств, циничных, пустых и расчётливых, попадались и подлинные глыбы — негодяи шекспировского масштаба. С одним из таких его и свела судьба. Красивейший, умнейший, одарённейший и подлейший. Хладнокровно отдавшийся старику за немалые деньги, продавший красоту и честь — он проповедовал целомудрие и аскезу, внутренне хохоча над внимающими ему.
Отец Доран покачал головой. Он сам виноват в том, что был одурачен, — и это при его-то недоверчивости и скепсисе, но талант лжи этого негодяя был запредельным. Он одурачил бы любого.
Если Коркоран согласился дать растлить себя Чедвику — это могла быть расчётливость, просто сребролюбие. Но хладнокровно издеваться над Нортоном, довести его до смерти и смеяться? Бездны этой души были глубже адских. В любую из них можно было бы провалиться, как в чёртову топь, и уже не вылезти никогда.
Доран теперь ненавидел Коркорана. При этом заметил, что, несмотря на проступившую ненависть, не может презирать его. Он его боялся, осознал священник, и этот осознанный страх взбесил Дорана. Почему? Почему он боялся встретиться с негодяем, натолкнуться на его взгляд?
Открытие, последовавшее в спальне Коркорана, было для него подобно внезапно обнаружившейся на чистейшей коже зловонной сифилитической язве — но брезгливость не проявлялась. И было и ещё что-то, превосходившее в душе даже страх. Эта была боль. Боль потери чего-то, успевшего стать бесконечно дорогим…
Боль предательства, боль обмана доверия.
