Она великодушно забыла о том, какой муж был громкий и неряшливый, забыла, как злилась на его привычку перебивать других, и никогда не упоминала о том, что покойный Эрвин был невероятно упрям, последнее слово всегда должно было оставаться за ним, именно эти качества, по крайней мере, по мнению Эльзы, и свели его в могилу.
Если бы он послушался своей жены и не складывал стопки бумаг на верхние полки, он бы заметил торчащий гвоздик и не поранился бы. Если бы вместо того, чтобы ругаться и жаловаться на небрежных столяров, он перевязал большой палец, как Эльза ему советовала, туда не попала бы инфекция. А если бы упорно не настаивал на том, что инфекцию вытянет стебель тимьяна, а пошел бы к доктору Янотке, как жена его умоляла несколько дней кряду, яд бы не распространился на все тело, и Эрвин наверняка прожил бы дольше, чем всего-то сорок один год.
После смерти мужа Эльза пребывала в полной растерянности. На кухне она была королевой, салфетки на вычищенных до блеска столиках и шкафчиках у нее всегда были туго накрахмалены, а дочки воспитаны в уважении к старшим, но практические хлопоты, связанные с покупкой угля, оформлением всяких бумаг и управлением писчебумажной лавкой, были для нее пугающим неизвестным.
Она даже не знала, как организовать похороны, и сомневалась, стоит ли усопшему заказать панихиду в часовне или устроить обряд по иудейским правилам, как настаивала семья.
Сложность заключалась в том, что Эрвин отрекся от иудаизма сразу же после того, как заключил с Эльзой брак под хулой. Родители жены так ему никогда и не простили вероотступничество. Особенно мать. Когда они изредка приезжали из городка Нови-Йичин, она говорила в основном по-немецки, чтобы подразнить патриотически настроенного зятя, восхищавшегося Масариком и его республикой, и не притрагивалась к еде, которую готовила Эльза, будто не верила, что ее кушанья кошерные. Этим она дочь очень обижала, потому что, несмотря на то, что под влиянием мужа Эльза значительно охладела к религии, у нее все еще было два набора посуды: для молочной и мясной пищи, и она ни разу в жизни даже не пробовала крольчатину или свинину. Но в синагогу она теперь ходила только с родителями, когда приезжала к ним в родной город, а из праздников отмечала только Хануку, которые ее дочери ошибочно считали частью рождественских традиций и ждали с нетерпением, когда будут зажигать свечи и, главное, получат от родителей несколько мелких монет.
Эрвин под влиянием масариковского гуманизма решил, что дочери имеют право выбрать во взрослом возрасте религию по своему усмотрению. Эльза с ним согласилась, поскольку уважала своего мужа, которого ей нашли и сосватали родители, о чем потом горько сожалели, и верила, что он желает детям самого лучшего. После этого Эльзины родители стали приезжать к ним значительно реже.
Но после смерти Эрвина во вдовий дом, стоящей на восточной стороне площади, съехались все родственники с Эльзиной стороны и настаивали на том, чтобы как можно быстрее его похоронить, как требовал старинный обычай. Подавленная Эльза стояла на коленях возле лежащего на полу покойника под белой простыней с горящей свечкой в изголовье и отрешенно наблюдала, как родители достают из полотняной сумки белый саван и приглушенными голосами препираются с братьями Эрвина, кто сходит за кантором, кто принесет деревянный гроб и как бы побыстрее назначить дату похорон, и уже понимала, что хотя она сейчас окружена множеством людей, отныне она со всем должна справляться сама.
На нее ляжет забота о доме, хозяйстве и писчебумажной лавке на первом этаже. Теперь она будет кормилицей семьи. Ей самой придется позаботиться о том, чтобы старшая Гана, красота которой день ото дня становилась опаснее, не слишком возгордилась, и чтобы вечно хворающей Розе хватало еды и заботы.
От этих мыслей ее отвлекла внезапная тишина, нарушаемая только громкими всхлипами матери. Это было странно. Ведь мать не любила Эрвина, и, хотя теперь выказывала положенное уважение к усопшему и воздерживалась от всяческих замечаний на его счет, но все-таки явно не настолько скорбела о смерти зятя, чтобы рыдать в голос. Эльза огляделась по сторонам. Взгляды всех присутствующих были устремлены на нее.
— Я был у кантора, — тихо сказал брат Эрвина. — Он сказал, что Эрвина нельзя похоронить среди нас, потому что он отрекся от своей веры.
Мать Эльзы отчаянно всхлипнула. Теперь тело Эрвина где-нибудь завалят камнями или превратят в пепел. Но что будет с его душой? Она дождется воскрешения? Мать так хотела выдать дочь за обеспеченного предпринимателя с твердой верой, а вместо этого отдала ее в руки отступнику. Она сама подвергла Эльзу и ее детей риску, что с приходом Мессии им не будет даровано спасение. Это представление так напугало бедную женщину, что она спрятала лицо в ладони.
Но Эльзу сообщение деверя не удивило и даже не испугало. Эрвина больше нет. Не так уж важно, где будет покоиться его тело. Она пожала плечами.
— И что тогда? — спросила она.
— Гражданская панихида, — сказал деверь.
Эльзина мать застонала.
