Соседи с любопытством осмотрели новобрачных и сошлись на том, что Эрвин работящий, а Эльза — приятная особа. Но потом кто-то заметил, что этих евреев в городе становится многовато. И что они отнимают у местных работу. И что в газетах писали, будто самый бедный еврей богаче честного труженика крестьянина. И вообще евреев даже в армию не стоит брать, ведь они, по сути, те же немцы и говорят по-немецки. В конце концов, и Шену с Розенфельдом тоже не место в мезиржичском «Соколе»[6]…
Пусть это мнение мало кто разделял, хотя бы потому, что фабрикант Райхль тоже был евреем и обеспечивал работой кучу людей, но зачем зря навлекать на себя неприятности дружбой с евреями, ведь они всегда были немного сомнительной компанией. Достаточно вспомнить события осени 1899 года. В Мезиржичи еврейские погромы не были такими жестокими, как во Всетине, где не обошлось без человеческих жертв, но несколько окон в еврейских домах и в синагоге все же разбили.
Людмила Караскова, тогда уже вдова, не слышала этих толков, а может, просто не хотела слышать, и взяла Эльзу под свое крыло, хоть и была ей почти чужая. Именно Людмила посоветовала Эльзе разговаривать в городе по-чешски, хотя в своем родном Нови-Йичине она привыкла общаться по-немецки, и объяснила ей, что местные жители слишком патриотичны и скептически настроены к немецкой речи. Научила Эльзу, куда ходить за покупками, а каких лавок лучше избегать, объяснила, с какой соседкой можно и поболтать, а с какой лучше только вежливо поздороваться.
Когда Эльза овдовела, ее мать проводила бессонные ночи в страхе за Эльзину судьбу и молилась за дочь, внучек и душу дочкиного безбожного мужа в местной синагоге, но за советом, как выправить какие-то бумаги или разобраться со счетами в магазине, Эльза обращалась к Людмиле Карасковой.
Людмила Караскова стала главной свидетельницей перемены в Эльзе. День за днем, месяц за месяцем она наблюдала, как ее молодая подруга — поначалу такая неуверенная и беспомощная — становится самостоятельной, решительной и дальновидной женщиной, готовой противостоять любым невзгодам.
Но видела она и морщины вокруг карих глазах, и озабоченные складки у рта, замечала седину на висках, хотя Эльза искусно прикрывала ее платком, завязывая его сзади узлом. Людмила заметила, что Эльза забывала улыбаться, уголки губ у нее сами собой опускались вниз, а на лице застыло суровое выражение, но все же верила, что под слоем грусти, забот и хлопот это все та же Эльза, с которой она познакомилась много лет назад. Ласковая, дружелюбная и всегда готовая прийти на помощь.
В ту осень, когда Людмилу Караскову из-за ее болезни не радовало приятно греющее сентябрьское солнце, и каждое движение настолько изнуряло, что у нее посохла вся герань в деревянных ящиках за окном, она убедилась, что это правда. Пока Людмилу в больнице подвергали неприятным обследованиям, которые все равно ни к чему не привели, Эльза заглядывала раз или два в неделю в мастерскую на первом этаже, где Карел Карасек корпел над часовыми механизмами. Она расспрашивала его о здоровье матери и оставляла на прилавке кастрюльку с обедом.
Вы, наверное, подумаете, что Людмилин сын был ей за это благодарен, но как бы не так. Карел Карасек не любил Эльзу Гелерову. Его радражал ее строгий вид, крепко сжатые губы и презрительный тон, будто Эльза считает его болваном. Именно так Эльза и считала, что, впрочем, неудивительно. А как еще назвать двадцатишестилетнего молодого человека, которого интересуют только маленькие зубчатые колесики и крошечные пружинки, когда мир вокруг предлагает ему столько красоты и радости? Как еще назвать молодого мужчину, который не способен себе найти жену в городе, где бродят десятки мечтающих о замужестве красавиц?
Вернувшись из больницы, Людмила чувствовала себя немного лучше, но все опасались, что болезнь будет только прогрессировать. Она быстро уставала, лицо посерело, а кожа высохла и шуршала, как бумага. Она едва управлялась с готовкой и много лежала.
Эльза по-прежнему ее навещала. То заходила вечером поболтать, то в воскресенье после обеда приносила корзинку с булками или кусок штруделя. Карел каждый раз удалялся в свою мастерскую. Его не интересовали женские разговоры: бесконечные обсуждения грубо помолотой муки, плохого кофе и общей дороговизны. Не интересовали и Эльзины жалобы на табачника, который занял у нее две комнатки на первом этаже рядом с писчебумажной лавкой, провонял весь дом табаком, а аренду выплатил только под угрозой выселения. Поэтому, к счастью, он даже не подозревал, что после того, как женщины обсудят вдоль и поперек всякую ерунду, в том числе новое платье соседки, и вспомнят усопших мужей, приходит черед его холостяцкой жизни.
— Вон даже Йозеф Ганак скоро женится, — вздыхала Людмила. — А он ведь на два года моложе моего Карела. Я все время ему твержу, пусть найдет себе невесту, не то останется один, когда меня не будет на свете, но все как об стенку горох.
