Гана злорадно улыбнулась, и Карел это заметил. Он заговорил громче.
— Вы подвергаете нас опасности. Вы же прекрасно знаете, как для нас опасно общаться с такими, как вы. — Он уже кричал шепотом, если такое возможно: — Я не хочу, чтобы меня из-за вас арестовали. Я вам не Друг.
— Это правда, вы нам не друг, — сказала Гана, повернулась и вышла на темную улицу. Было уже без пяти восемь, а после восьми евреям запрещалось выходить на улицу, и Гана прибавила шагу. Эльза уже ждала ее.
— Я уж испугалась, что с тобой что-то случилось, — взволнованно сказала она, забирая у дочери пальто и вешая на вешалку. — В следующий раз не засиживайся у Карасе-ков так долго.
— Следующего раза не будет, — отрезала Гана. — Представь себе, этот идиот Карасек запретил нам…
— Погоди, — остановила ее мать, а потом добавила шепотом: — Не при Розе.
— Почему Карасек идиот? — раздался из кухни голос Розы.
— Надо говорить пан Карасек, — прикрикнула на нее Эльза. — И не подслушивай, о чем говорят взрослые. Если ты уже вымыла всю посуду, иди почитай бабушке. Ты обещала.
— Мама, но я уже взрослая. Мне скоро восемнадцать.
Эльза только сдвинула брови и строго посмотрела на Розу, а та со вздохом направилась в комнату дедушки с бабушкой.
— Она, правда, уже не ребенок, — сказала Гана. — Пусть знает, что творится вокруг.
— Я не хочу понапрасну ее беспокоить, она ведь такая хрупкая.
Гана подняла брови.
— Роза совсем не хрупкая. Нормальная девочка. Может быть, она вела себя немного странно, когда была маленькой, но многие дети любят одиночество. Я даже не помню, когда она последний раз болела.
— Ой, смотри не накликай, — одернула ее Эльза. — Но я ее не из-за этого отослала, — продолжала она и поманила Гану к себе, чтобы она села рядом за стол. Эльза понизила голос. — Говорят, всех евреев будут свозить в один специальный город.
Гана прикрыла рот рукой.
— О Господи!
Эльза продолжала:
— Пан Мантель, тот, что со мной в бригаде, говорит, может, это и к лучшему. Мол, мы там будем среди своих. У нас там будут свои магазины, доктора, учреждения — словом, целый еврейский город. Каждая семья получит там квартиру. Но не знаю, не знаю. Как-то мне это все не нравится, но я ума не приложу, как этого избежать. Евреи из смешанных браков вроде бы смогут остаться, и я вот подумала, может, ты знаешь кого-то… кто бы на тебе женился. Или на Розе…
— Ты серьезно?
— Ну хотя бы фиктивно… А что Горачек?
— Мама! Ни Горачек, ни кто бы то ни было другой! Насколько я могу судить, смешанные браки сейчас все больше расторгаются. Ведь у нас все отняли. Никто не захочет рисковать имуществом, чтобы каким-то еврейкам не пришлось переезжать.
От упоминания Ярослава Горачека у Ганы сдавило горло. Ей совсем не хотелось рассказывать матери, что Ярослав недавно женился на Иване Зитковой. Бывшая лучшая подружка даже не удосужилась сообщить об этом Гане. Может, ей не хотелось, чтобы кто-то увидел ее с еврейкой, но скорее всего ей просто было неловко перед прежней пассией Ярослава. Гана узнала о свадьбе случайно от общей знакомой с гобеленовой фабрики. Теперь, когда прошло уже два года, Гана сама не понимала, что раньше находила в Ярославе. Если она еще что-то к нему чувствовала, то только отвращение и презрение.
— Я думала, может, Карел Карасек… Хотя бы ради матери.
— Карасек! Этот трус мне сегодня заявил, что нам не стоит больше приходить. Он боится, что кто-нибудь настучит на него, что он общается с евреями.
— Может, это и правильно, — помолчав, сказала Эльза. — Зачем зря привлекать к себе внимание? Но все равно, мне кажется, если бы я попросила пани Лидушку, она бы его уговорила.
— Мама, не думай об этом. Может, вообще рано беспокоиться. Может, до переселения вообще дело не дойдет.
— Ты права, — Эльза натянуто улыбнулась. — Наверное, я зря поднимаю переполох. Мало ли что люди наболтают.
Но в глубине души она понимала, что депортации в специальное предназначенное для евреев место не миновать.
О каждом немецком приказе и распоряжении поначалу перешептывались, и поскольку на первый взгляд все они казались абсурдными и унизительными, люди не могли поверить и считали это глупыми слухами. Но в конце концов все они претворялись в жизнь. Эльза Гелерова слышала, что переселение из некоторых городов уже началось.
Йозеф Мантель ей даже открыл, как называется местечко, куда свозят все еврейские семьи. Оно где-то под Прагой и называется Терезин.
Произнося это название, пан Мантель огляделся по сторонам, нет ли рядом жандарма, который присматривал за ними во время работы. Мужчина в униформе стоял с подветренной стороны, опираясь на стену, покуривал и от скуки заговаривал с прохожими.
— Только вот, пани Гелерова, — прошептал Мантель, — не все останутся в этом Те-резине. Да и как туда всем вместиться? Говорят, оттуда отправляют набитые до отказа поезда на восток.
— И куда они едут?
— А этого никто не знает. Но уезжать никто не хочет. Все боятся, что, например, после войны не смогут оттуда вернуться.
Никто не знает. Эти слова звучали у Эльзы в голове, когда она гладила Гану по волосам и повторяла:
— Да-да, мало ли что люди наболтают.
