Арнаутов преувеличенно тяжко вздохнул.
– Мои кадры, – признался он, разводя могучими руками. – Молодёжь! Они в детстве сосульки облизывали, вот и решили, что станут гляциологами, когда вырастут.
– Вырастито они выросли… – протянул Флоридов, нарочно подпуская в голос сомнения.
– Мы возмущены недоверием… – начал самый бойкий из «молодёжи», но старший гляциолог грозно цыкнул, и настала тишина.
– Выкладывайте, – сказал Герман.
Самый бойкий солидно откашлялся и заговорил лекторским тоном:
– Как известно, подлёдное озеро Восток простирается в длину на двести пятьдесят километров, а в ширину на пятьдесят. При этом глубина данного водоёма доходит до тысячи двухсот метров и… И фиг его знает, что там, на той глубине творится!
– Основой местного биоценоза, – подхватил его товарищ, – являются хемоавтотрофные бактерии. Они кормятся сероводородом, цианистым водородом и угарным газом от гидротерм на дне озера. Но точно мы этого не знаем – мы там не были.
– Ну так нырните – и узнаете, – сказал Флоридов усмешливо.
– А как?! – вскричала молодёжь. – Автобатискаф в лифт не пролезает, а гидроскафандров у нас нету!
– Нам бы парочку! – заныл первый.
– Скафандриков! – уточнил второй.
– Хоть один! – опростился третий. – Самый завалященький!
Начальник станции крякнул и потянулся в затылке почесать, но рука в перчатке наткнулась на шлем.
– Будем думать, – вздохнул он.
Арнаутов хотел чтото добавить, но не успел – стали происходить события. События странные и удивительные.
Сперва над озёрной гладью замерцали неяркие сполохи, будто столбы тусклого света пробивались изпод чёрной воды. Оранжевые, жёлтые, розовые, они трепетали зыбкими колоннами, медленно перемещаясь, ярчея или угасая, то расслаиваясь на отдельные мерцающие клубы, то расщепляясь на тонкие световые жгутики.
В ушах у Флоридова зазвенело, свет померк. Чисто рефлекторно он включил регистрирующие приборы. Окружающее воспринималось им будто сквозь толстое стекло или через нейтральный светофильтр. Герман видел озеро Восток, различал гляциологов, падавших на заиндевелый песок, наблюдал псевдомедуз, десятками выпрыгивавших из воды и распускавших тонкие щупальца, зрел Арнаутова, который стоял на четвереньках, тупо уставившись перед собой.
И на фоне этого внешнего мира, как бы пригашенного, вылинявшего, проступали яркие, чёткие видения – глаза, молившие о помощи, руки, вскинутые в странном приветствии, лицо – очень бледное, почти что белое лицо человека в военной фуражке с высокой тульей. Человек говорил с Германом, внушал чтото с проникновенностью и силой.
Тут на Флоридова навалилась душная тьма, и сознание покинуло его.
Дмитрия Дмитриевича Купри назначили зональным комиссаром в один год с Флоридовым. Друзьями они не были, так только, здоровались при встрече, перекидывались парой слов: «Как жизнь?» – «Да так себе…» – «Ну ладно, давай!» – «Давай…»
Оба были полярниками по призванию – Герман работал инженеромводителем на «Молодёжной» и знал танкитранспортёры от и до, а Дмитрий занимался метеорологией на станции «Новолазаревская». Они успели трижды отзимовать, когда президенты союзов государств подмахнули Кергеленскую декларацию, учреждавшую АЗО.
В те дни Антарктида гудела как ледяной улей. Полярники со всех станций давали «добро», готовясь назваться антарктами. Коекто, правда, улетелтаки на Большую землю, но не выдержал, вернулся – суров Крайний Юг, однако ж и прекрасен. И стали антаркты житьпоживать да добра наживать.
И всё бы ничего, но тут повалили переселенцы – неработающие «пролы», [55]их ещё «жрунами» прозывали. И началось… Пьянкигулянки, драки да поножовщина каждый божий день. На шестом континенте, где не запирали дверей, появились замки, решётки, электронные сторожа…
Пришлось Купри бросать метеостанцию и переводиться в службу охраны правопорядка. Через год дослужился до старшего полицейского, а ныне и в комиссары вышел…
– Димдимыч! – окликнули его, развевая воспоминания, и Купри обернулся в сторону пилотской кабины.
Оттуда выглянул Борис Сегаль, осанистый, рослый лёдонавигатор, [56]составлявший компанию Купри.
– Чего ещё? – недовольно откликнулся комиссар.
– Подлетаем!
Дмитрий Дмитриевич выглянул в иллюминатор. Бесконечная белая пустыня, антарктическая tabula rasa, [57]что стелилась понизу, покрытая клинописью пересекавшихся под острым углом застругов, [58]безрадостная и безжизненная, понемногу утрачивала непорочность невестиной фаты – её вдоль и поперёк полосовали синие колеи санногусеничных поездов и танковтранспортёров. Колеи сходились к нагромождению кубиков, шариков, пирамидок. Восток.
Сегаль пилотом был сносным, но далеко не асом – аппарат, ведомый его твёрдой рукой, заложил лихой вираж над флаерной станцией и посадку совершил жестковатую. У Купри даже зубы клацнули.
– Эй! – крикнул он сердито. – А поосторожней нельзя? Это тебе не айсберг!
Борис Сегаль в ответ лишь ощерился в подобии улыбки.
– За мной, – буркнул комиссар, покидая кресло.
