Изредка Паолино подумывал о новой женитьбе — женщина могла бы подарить тепло, домашний уют и улыбку усталому мужчине. Несмотря на бедность, вдовы средних лет и живущие по соседству старые девы все еще считали Паолино неплохим женихом. Но эти мысли были мимолетными и как приходили, так и уходили, лишь пробуждая теплые воспоминания о Франческе. Его обычным состоянием была печаль, и во время своих одиноких прогулок он вновь и вновь возвращался к мысли о том, был ли хоть какой–то смысл в его бегстве из Италии. В конце концов, какая разница, кому отдавать свои заработанные деньги — каморре своей родины или ирландским головорезам Нью—Йорка.
По дороге домой Паолино почти всегда думал о Карло, своем старшем сыне, которого он убил. За годы, прошедшие с мгновения выстрела, его чувство вины становилось все острее и острее, а бремя сомнений еще больше усиливало душевные муки. Он больше не был убежден, что поступил правильно, жизнь в Америке подточила моральные основы, заставившие его совершить тот поступок. Он закрывал глаза и пытался изгнать из головы образ залитого кровью мальчика, лежавшего мертвым в жарко натопленной душной комнате. Но он не мог. Эта картина навсегда врезалась в его память. Спазмы в животе говорили ему, что всю оставшуюся жизнь ему предстоит провести с осознанием непоправимой страшной ошибки. А для такого человека, как Паолино Вестьери, изо всех сил пытавшегося сводить концы с концами в новой стране, смертоносное сочетание сомнения и вины должно было оказаться чрезмерно тяжелым, попросту непреодолимым.
Первая уличная драка Анджело состоялась, когда ему было семь лет. Ему пришлось схватиться с десятилетним парнем, которого звали Пуддж[5] Николз, терроризировавшим весь школьный двор. Хилый заикающийся малыш показался ему легкой добычей. А то, что это был итальянец, плохо говоривший по–английски, делало все происходящее еще приятнее для верзилы Пудджа. И вот Николз стоял, на голову возвышаясь над Анджело, протянув правую руку раскрытой ладонью вверх, а левую с крепко стиснутым кулаком отведя назад.
— Ну–ка, покажи! — потребовал Николз.
— Что показать? — с трудом выговорил Анджело.
— Твои деньги, — сказал Николз.
— У меня нет деньги, — ответил Анджело.
— Раз хочешь жить здесь, должен знать законы, — презрительно процедил Николз. — Закон первый: когда видишь меня, сразу ползи ко мне с деньгами. Это совсем нетрудно запомнить. Даже идиоту.
— У меня нет деньги, — повторил Анджело, раздельно произнося слова.
Пуддж Николз разжал кулак и хлопнул левой рукой Анджело по лицу. От пощечины у Анджело брызнули слезы (только из задетого правого глаза); он содрогнулся всем телом.
— У меня нет деньги, — опять произнес Анджело, выворачивая пустые карманы серых шорт. — Ты видеть? Никакие деньги.
Лицо Пудджа расплылось в улыбке, он взял крепкой ладонью Анджело за плечо и сильно стиснул. Анджело напрягся, но не пошевелился.
— Ладно, — сказал Пуддж. — Денег нет, верю. Тогда давай что–нибудь другое.
— Что? — спросил Анджело.
Пуддж окинул Анджело взглядом — красная от пощечины щека, слезы, испуганные глаза — и громко фыркнул.
— Скидывай одежду, — сказал он.
Анджело уставился на Пудджа. В первый момент он не понял сказанного, но потом до него дошло, и он медленно покачал головой.
— Нет, — сказал он голосом, в котором почти не угадывалось страха.
— Ты что, сказал нет? — с деланым удивлением воскликнул Пуддж. — Ты, наверно, такой дурак, что даже не понимаешь, что это слово значит.
— Не дам моя одежда, — сказал Анджело.
— Или я уйду домой с твоей одеждой, или ты уйдешь домой с разбитой харей.
— Ты ничего у меня не возьмешь, — ответил Анджело.
Вместо ответа Пуддж с ходу нанес три сокрушительных удара. Первые два Анджело удалось отбить правой рукой. Третий угодил ему в шею и сбил на тротуар. Он грохнулся на четвереньки, и Пуддж дважды пнул его ногой в спину, сразу выбив весь воздух из больных легких.
— Ты что, сдохнуть согласен за эти поганые тряпки? — осведомился Пуддж. Он лишь слегка запыхался.
— Ты не получишь мою одежду, — с трудом выговорил Анджело и, как был, на четвереньках, потянулся к торчавшему поблизости столбу, чтобы ухватиться за него и подняться на ноги. Но не дотянулся: Пуддж схватил его сзади за волосы и принялся избивать. Левой рукой он держал Анджело за волосы, а правой изо всех сил лупил по лицу. Кровь изо рта и носа Анджело крупными брызгами летела на белую футболку Пудджа и его веснушчатое лицо. Вокруг уже скопились взрослые, наблюдавшие за потехой, кое–кто, правда, шепотом возмущался таким неравенством сил, но никто не сделал попытки прекратить избиение.
Пуддж наконец выпустил волосы Анджело. Мальчик рухнул на тротуар, его голова свесилась на мостовую. Пуддж наклонился и содрал с ноги Анджело один ботинок.
— Твои тряпки все в крови, они мне ни к чему, — с отвращением сказал Пуддж. — А вот корочки что надо. Все равно уйду не пустым.
— Ну, бери его ботинки, если жить надоело.
