Близился восход, и в грязные окна «Кафе Мэриленд» начал пробиваться свет. Анджело тихо шел по залу, пропахшему застарелым табачным дымом и пьянством. Поверх пижамы на нем был слишком большой для него халат, вместо шлепанцев он был обут в тоже чужие рабочие ботинки. Его лицо все еще покрывали синяки и ссадины, один глаз не полностью открывался, а спина и грудь болезненно отзывались на любое прикосновение. Анджело отодвинул стул и открыл дверь в находившуюся в самой глубине дома комнату Иды. Он попал сюда впервые и изумился тому, как здесь чисто и аккуратно — сияющая полировкой мебель, на стенках фотографии в рамках, нигде ни пылинки. Он пересек комнату и остановился перед кроватью, глядя на спящую женщину. Ида лежала спиной к нему, зарывшись лицом в подушку, упертую в коричневую стену. Анджело сел на пол, выглядывая из выданной ему чужой одежды, как из кучи тряпья, и прислонился плечом к боку матраца. Протянув руку, он прикоснулся к густым вьющимся волосам Иды, погрузил в локоны пальцы. С открытыми, полными слез глазами он прислушивался к ее ровному дыханию. Потом наклонился, уперся головой в ягодицу спящей и закрыл глаза. В комнате было тихо, мирно. «Grazie tanto, signora, — прошептал Анджело за секунду до того, как уснуть. — Большое вам спасибо».
Ида лежала с открытыми глазами, глядя на коричневые обои, находившиеся в нескольких дюймах от ее лица. Она подождала, чтобы дать мальчику возможность крепко заснуть, повернулась, осторожно подняла его на кровать и укрыла своим одеялом. Посмотрев на его избитое лицо, она нежно погладила щеку теплой ладонью. Потом поцеловала Анджело в лоб, вновь опустила голову на подушку, закрыла глаза и вскоре уснула, ласково обнимая одной рукой хилого мальчика, которому спасла жизнь.
Две недели спустя, дождливым воскресным утром, Ида Гусыня вызвала Пудджа Николза в «Кафе Мэриленд».
— Тетенька, я после этого макаронника никого пальцем не трогал, — сказал Пуддж. Он стоял в дверях и нервно мял в руках сорванную с головы кепку. — Поклянусь чем хотите.
— Это только начало, — сказала Ида, глядя на него поверх большой белой кофейной чашки.
Ида стояла за стойкой бара, из–под которой была видна ее нога в идеально начищенной черной туфле, упиравшаяся в металлическую трубку, которая скрепляла основание сооружения. Даже в полутьме зала можно было разглядеть, как сияли глаза женщины. Темные волосы были собраны в затейливую прическу. Ида вставила только что скрученную сигарету в угол рта, провела длинной и толстой спичкой по стойке, головка вспыхнула, рассыпая искры, и женщина поднесла спичку к сигарете. Раскурив сыроватый табак и выпустив две струйки дыма из ноздрей, она жестом велела Пудджу подойти. Мальчик приблизился неохотно, зыркая глазами по помещению.
— Никого, кроме меня, ты не увидишь, — сказала Ида, совершенно правильно истолковавшая его поведение. — Вчера здесь немного перебрали. Так что все еще спят.
— Что вы хотите? — спросил Пуддж, останавливаясь перед стойкой и стараясь не показать своего страха перед Идой.
— Лучше всего тебе было бы для начала немного расслабиться, — сказала та. — Я не воюю с детьми. По крайней мере, без серьезных причин.
Она на мгновение скрылась за стойкой, и когда появилась вновь, у нее в руке была чашка со свежим кофе. Она подвинула ее к Пудджу. Мальчик вскарабкался на табуретку, взял чашку обеими руками, сделал большой глоток и теперь уже с откровенным любопытством обвел взглядом кафе.
— А правда, что говорят об этом месте? — спросил он. — О том, что здесь за просто так людей убивают?
— Что–то я давно не вижу твоего старика, — сказала Ида, будто не слышала его слов и давая тем самым понять, что вопросы здесь задает она. — Он в бегах или загремел в тюрягу?
— Он смылся еще перед Рождеством, — ответил Пуддж, пожав плечами. — А мне начхать. Плакать по нём не собираюсь, да и мамаша, пусть лучше пьет, чем мутузить меня целыми ночами.
— Значит, пока что ты счастлив, — многозначительно сказала Ида, выпустив к потолку целое облако дыма.
Пуддж наклонился к стойке и стиснул чашку в руках.
— Так почему же вы меня вызвали? — спросил он.
— Из–за того мальчика, с которого ты начал разговор, — сказала Ида.
— Макаронника? — уточнил Пуддж.
Ида кивнула и протянула Пудджу окурок своей сигареты. Он поставил чашку, взял сигарету, поднес ко рту и сделал длинную затяжку.
— Ну и что с ним еще? — спросил Пуддж, пытаясь не показать, насколько неприятным и болезненным показался ему удар горячего крепкого табачного дыма по легким.
— Я хочу, чтобы ты присмотрел за ним, — сказала Ида. — Позаботился, чтобы никто другой не сделал с ним того, что сделал ты.
— Я что–то не просекаю. О чем вы? — спросил Пуддж, отбрасывая сигарету.
— Именно о том, что сказала, — ответила Ида. — И ты будешь делать то, что слышал: заботиться о его безопасности.
— А если я не стану? — спросил Пуддж.
— Я, конечно, могу посмотреть на это сквозь пальцы, — сказала Ида. — А еще я могу выйти за дверь и найти кого–нибудь, кто будет с утра до ночи только и делать, что мордовать
