Идиотская ситуация выходила. Город нужно спасти, не разрушая. Но поскольку капитаны, решая по ситуации, могут снести одним залпом пару достопримечательностей, в каждом Волоте на капитанском мостике находился представитель генералитета, чтобы руководить десантированием и бить по рукам зазнавшимся капитанам. Также на каждом Волоте присутствовал представитель высшей знати Сантии, дабы кричать нам на ухо: «нет, не вздумайте стрелять по памятнику архитектуры такого-то века!»
За последние сутки нам всем по сто раз сказали, что если мы будем слишком агрессивны, то союзная Сантия может пересмотреть свою позицию, что для Империи просто губительно.
— Отец твой любил говорить, что война — это десять процентов боли и девяносто процентов бардака, — сказал Бегемот. — Ладно, тут я вынужден с тобой проститься. Дуй к своим и до встречи в Виттории.
Он пожал мне руку и ускоренным шагом пошел к своему Волоту — огромному зверю с чудовищным по размерам орудием на спине. Мимо прошел имперский батальон. Все солдаты по-армейски поприветствовали меня, я дал им команду «вольно» и стал глядеть парням в спины, размышляя.
Принц сказал, что город будет зачищаться силами его пехотных подразделений. Однако за время пребывания здесь, я насчитал слишком много имперских батальонов пехоты, которые бросят на битву с альпами, чтобы сохранить чужой туристический центр.
Недаром Бегемот обедал в их ресторанчике и остался в восторге. Такие места приносят очень хорошие деньги — и часть этих денег пошла на то, чтобы договориться с имперскими генералами. Мне захотелось перефразировать отца. Не только из боли и бардака состоит война. Подкуп и вранье в ней тоже играют не последнюю роль.
В армии тех лет нельзя было найти более легендарного абордажника, чем Амарок.
Если б ему вздумалось нацепить все свои награды разом, на груди бы не осталось места для планок.
Его позывной оставался одинаково на слуху у врагов Империи и у ее собственных солдат. Он пользовался моим бесконечным уважением и даже немного оттенял мое имя.
Именно таким был Амарок.
Человек, прошедший горнило городских боев в качестве простого пехотинца. Был множество раз на острие меча в разведывательных подразделениях. Пережил плен, раны несовместимые с жизнью, чудесное спасение и возвращение в строй, которое всем казалось невозможным.
— Приветствую, капитан, — он приложил кулак к груди.
— Вольно, — сказал я, после чего мы по-приятельски пожали руки.
Как капитан, я безмерно уважал своего абордажника, а он не просто мне подчинялся, но и оберегал, как сына.
На тот момент мне и самому уже исполнилась сотка, но Амарок был старше. Когда-то он служил под началом моего отца и оказался среди первых солдат, на ком испытали самую раннюю версию «регенериса».
— Что скажешь по поводу бойцов на нашем Волоте? — спросил я.
— Силы не маленькие. Три тысячи солдат, и это еще не конец. Когда я покинул Дарганелл, погрузка продолжалась. Пообщался с другими абордажниками. Везде одно и то же. Количество солдат на каждом Волоте четырех-пятизначное. Везде соотношение имперцев к солдатам Сантии три к одному. Это на наших Волотах так. Кроме нашей дюжины, они еще четыре своих задействуют. Сколько там солдат, не знаю.
— Бойцы подготовленные?
— По-разному. Я видел, как стреляные подразделения, так и совсем зеленых новобранцев — оружие держат, как лопату! Силы собраны большие, но комплектовали их в явной спешке.
— Каждая минута промедления стоит жизней гражданского населения, — процитировал я одного из генералов.
— Каждая минута спешки подарит альпам тысячи новых игрушек, — лицо Амарока исказила гримаса боли.
Да, эта боль засела в нем очень глубоко.
Боль, которая никогда не пройдет. И все психотерапевты не смогут сделать человека прежним. Старый абордажник провел в плену восемь лет, и хапнул там горя, которого хватит на десяток жизней. Он не очень любил рассказывать о том, что с ним делали альпы, но иногда его прорывало, как сейчас:
— У этих ублюдков есть такая особая пытка. К тебе и товарищу подключают какие-то провода, которые идут наверх. Что там наверху, я не видел, голову было не поднять, но смысл такой: начинают с малого, могут ударить в живот, неглубоко порезать ножом и прочее. Всю боль ощущаешь, как она есть. Но ран на тебе не остается, зато они откуда-то берутся на теле того, кто висит напротив. А он смотрит на тебя. Сожалеет и не понимает, как так получается? Больно тебе, а жизнь выходит из него. Когда он испускает дух, его убирают и подвешивают кого-нибудь другого, свеженького. Они так через меня семерых пропустили. Все под конец выглядели так, будто их собаки разорвали, а на мне ни царапины. Спрашивается, кому из нас повезло?
Помолчали какое-то время. Потом я нарушил тишину:
— Если долго ждать шанса, он приходит. А ты свой не упустил. Благодаря твоему побегу Империя получила сведения, которые внесли решающий вклад в победу над ними. Да ты и сам убил одного из их знати. Ни одному человеку это не удавалось.
Амарок совершил странное движение челюстями.
Словно собирался сплюнуть, но в последний момент передумал.
