– Мне тоже обидно не высыпаться. Лучше скажи, что ты сегодня исполняешь?
– Пока не решил. Я вчера новую песню написал. Думал, может, ее. Но как-то сразу исполнять на публику страшновато. Скорее всего, выберу одну из своих старых песен.
– А почему эту не хочешь спеть?
– Не знаю. Может, потому, что еще чувства не улеглись. Моя девушка сказала мне, что я никуда не пробьюсь со своими песнями. По ней, все это – пустая трата времени. Потом она вышла замуж за одного красавчика-качка. И дело не в какой-то там любви. Просто у его папаши – сеть ресторанов. А мне это разбило сердце.
– Обязательно спой эту песню, – сказал Калеб.
– Ты так думаешь?
– По своему опыту знаю. Если тебя что-то мучает, лучше выплеснуть это в песне и оставить все чувства на сцене.
– Я подумаю, – пообещал Шон.
Калеб пришел посмотреть на выступление группы Шона. Первой выступала Панда – шестнадцатилетняя девчонка из Селмы. Она поднялась на сцену и села за рояль. Часов, болтавшихся у нее на шее, больше не было. Не было и розовой жвачки за щекой. Но со своими ярко-красными туфлями она расставаться не захотела.
Парень, сидевший рядом с Калебом, толкнул его в бок и ехидно заметил:
– Эта пигалица решила сработать под Синди Лопер[14].
– Во-первых, ее зовут Панда. А во-вторых, я послушаю, что ты будешь говорить после ее выступления.
Песня Панды была о любви двух подростков. Кончилось лето, а вместе с ним кончилась и их летняя любовь. Грустная песня о чистой юношеской любви. Тема была наверняка навеяна переживаниями самой Панды. Собравшиеся горячо ей аплодировали. Девушка встала и поклонилась.
Судья дождался, пока зал успокоится, и обратился к исполнительнице:
– Дорогая, в твоей манере и умении играть есть что-то от Шопена. А поешь ты как ангел. Думаю, такой же ангел сидел на плече этого великого композитора, когда он сочинял музыку. Если бы мы не знали, что после смерти Шопена его сердце в сосуде с коньяком перевезли в Польшу, я бы сказал, что оно бьется в тебе. Спасибо за выступление.
Сияющая Панда спустилась в зал.
Объявили небольшой перерыв, пока рабочие убирали со сцены рояль. Следующим должен был выступать Шон. Диаметральная противоположность Панды.
– Начали! – скомандовал режиссер.
Шон глубоко вздохнул:
– По правде говоря, я не собирался исполнять эту песню. Но мой хороший друг посоветовал мне ее спеть. По его словам, лучший способ избавиться от мучительных воспоминаний – выплеснуть их в песне и оставить на сцене. Так я и сделаю.
Вступительные аккорды были настолько эмоциональными, что захватили всех, кто слушал Шона. Даже Калеб забыл о недавнем триумфе Панды. Потом Шон запел. Слова его песни были пронизаны гневом и сердечной болью. Чувствовалось, что к концу песни он действительно оставил свою боль на сцене…
Чувствовалось, Шон сбросил с плеч тяжкий груз, который слишком долго на него давил. Он улыбнулся Калебу, и тот понял: это выражение его благодарности.
Калеб дожидался своей очереди за кулисами и смотрел по монитору выступление Джордин. Камера любила ее, это чувствовалось сразу. Даже здесь, за кулисами, в манере Джордин ощущалось что-то пугающее, однако оператор выбирал совсем другие ракурсы, показывая ее хрупкой и беззащитной. Все это неплохо работало на ее имидж.
Джордин допела последние слова, взяла финальный аккорд и улыбнулась в камеру. Потом грациозно встала с табурета и исчезла. Калеб продолжал смотреть на монитор, показывавший пустой табурет и стойку с микрофоном, когда вдруг голос Джордин раздался у него над ухом:
– Ну как? Хорошо или в зале плевались?
– Думаю, от твоих песен никто и никогда не плюется, – ответил Калеб.
– С чего это они такие добренькие?
– Просто здесь собрались вежливые люди. Они спокойно дождались, пока ты уйдешь со сцены, а потом вынули затычки из ушей. Судья тоже.
– Так я и думала, – вздохнула Джордин, разыгрывая обиду. – Калеб, почему ты такой жестокий?
– Мне говорили, что я прямолинейный. Ты это называешь жестокостью?
– Пожалуй. Но женщинам нравятся прямолинейные мужчины. Уверена, ты это и сам знаешь.
– Знаю. По моей невесте.
Половина рта Джордин скривилась в язвительной улыбке.
– Должно быть, ты решил, что я с тобой заигрываю.
– А что, не заигрываешь?
Джордин похлопала ресницами, изображая живую куклу.
– Может быть… немножечко, – промурлыкала она.
– Тебе это все равно ничего не даст.
