— Я хочу немного пояснить, — Росляков укоризненно покосился на смутившегося Кудряшова. — Руководство управления поручило нам заняться делом о гибели партизанского отряда Смолягина, а Василий Егорович Дорохов, по его словам, один из партизан. Поэтому наше внимание к его судьбе оправданно… Так что ты хотел спросить у Виктора Матвеевича?
— Про детей Дорохова. Где они живут, дома я их не видел.
— У меня… Из сторожки до школы почти пятнадцать верст… А у меня своих двое да Василия двое. Вроде как команда… — неловко улыбнулся Прохоров.
Росляков бросил взгляд на часы и встал.
— Я прошу меня извинить — у меня сейчас совещание начинается, — полковник смущенно развел руками, — продолжайте без меня…
В комнате было тихо. Негромко шуршал на столе вентилятор, разгоняя табачный дым. Прохоров курил взволнованно. Рука с папиросой подрагивала, отчего дым завивался мелкими колечками.
— Пепел, Виктор Матвеевич.
— А? Что?
— Пепел упадет.
Прохоров решительно потушил папиросу о край пепельницы и, повернувшись к Андрею, сказал:
— Андрей… Ты не возражаешь, если я тебя буду так называть? — И увидев кивок головы, продолжил: — Понимаешь, Андрей, с Василием Дороховым меня связывает долгая дружба…
Многое передумал Виктор Матвеевич Прохоров, прежде чем решился на этот шаг. Противоречивые чувства обуревали его, заставляли снова и снова вспоминать свою жизнь, жизнь друзей: Василия Дорохова и Тимофея Смолягина, Марии и Варвары и многих других… Почему-то теперь Прохоров оценивал свои поступки иначе, чем раньше. То, что после войны, когда он, боевой, заслуженный солдат, вернулся с фронта в родные края, казалось мелким и незначительным, теперь обрело весомость.
С тоскливым стыдом вспоминал Виктор Матвеевич себя и Василия Дорохова, которого тогда звали просто Васюхой. Сквозь прожитые годы острее вспоминались обиды, нанесенные им Васюхе, и то, как на это реагировал он сам — незлобно, с какой-то не по годам всепрощающей улыбкой умудренного жизнью человека. Может быть, потому, что был молчалив и застенчив, Васюха вызывал шутливые, а иногда и не очень шутливые насмешки. Вздрогнул Виктор Матвеевич, словно что-то вспомнил, и неожиданно тихим голосом сказал:
— Слушай, Андрей, все равно без этого не обойтись…
Летние вечера в Ворожейках были тихими, словно девичьи вздохи. Солнце пряталось в туман на болоте, как в пуховое одеяло. Небо в том месте нежно меняло окраску: малиновые тона переходили в оранжевые, еще выше в еле заметные зеленые, потом в синеватые, синие. А над самими Ворожейками уже горели, помаргивая, яркие звезды.
Загорались мутные огоньки в избах, да и то ненадолго: керосин жалели не потому, что он был дорог, просто ходить за ним надо было в Гераньки, за пятнадцать верст. Самая яркая лампа — двенадцатилинейка — была в доме Маши Уваровой: все уваровские бабы испокон веку были кружевницами. А им без света как без рук.
Парни и девки собирались возле колодца. Был там вытоптанный бойкими каблуками «пятачок» и поваленная грозой береза.
Первым к колодцу подходил Витюха Прохоров с двухрядкой. Пробегал пальцами по кнопкам, наигрывая и то и се и в общем что-то непонятное. Разыгрывался. Доставал пачку папирос и ловким щелчком отправлял одну в рот — он сам видел, как в Гераньках так делал Афонька Смирный, лучший гармонист в районе, а может быть, и во всей области. Распускал шнурок на вороте фиолетовой футболки, точно такой же, как и у Афоньки, и, наклонившись левым ухом к мехам, медленно и нежно брал первый аккорд. Звук гармони плыл в воздухе, как запах черемухи весной, и тут же возле колодца появлялась Маша Уварова в цветастом платье и небрежно наброшенном на плечи платке.
Невысокая, ладная, она словно проплывала мимо гармониста и нехотя присаживалась рядом, наполняя Витюхино сердце бешеным волнением и болью. Словно ненароком поводила на него бровью, впиваясь в него лукавым и вопрошающим взглядом. Расправляла оборки на коленях, заставляя Витюхины глаза косить на стройные загорелые ноги в белых носках и легких туфельках с ремешком на пуговке. Вздыхала, отчего гармонь испускала тут же негромкий стон.
— Что-то сегодня парней не видно…
— Здрасьте вам, — обиженно восклицал Витюха, — а я что, молотилка?
— Какой ты, Витюша, парень! Ты гармонист наш ненаглядный! — звонко хохотала Маша, ненароком прижимаясь к нему плечом.
— Здрасьте! — Из темноты возникла фигура Тимки Смолягина.
Он был тоже в футболке, только белой. Он шагнул поближе к поваленной березе и, поправив пшеничные волосы, разлетевшиеся тут же по сторонам, сел возле Маши.
— Как живете, ребята?
— Ой, не могу, — захохотала Маша, прижимая узенькую ладошку к губам, — Тимоха, да мы же сегодня вместе сено косили, что же ты спрашиваешь? А? Как избрали тебя секретарем ячейки, так ты совсем обюрократился! Как дела? Как сажа бела…
— А он, Маня, даже галифе выменял на базаре, после того как его набрали, — пустил шпильку Витюха, мучительно завидовавший галифе, которые Тимка надевал на такие вот посиделки и комсомольские собрания, — чтоб на настоящего комсека походить… Вишь, какой сурьезный сидит, словно поп на поминках!
