— Тут, вишь, какое дело получилось, Андрей Петрович. Тимоха стал меня расспрашивать о том, что фашисты устроили на Выселках. Оказывается, им тоже здорово досталось от охраны, когда они напали на торфоразработки. И его заинтересовало, что там они делают, если такую охрану поставили… Я ему и говорю, что вроде как торф добывают. Сам видел, как платформы с торфом вывозят. Тимоха насторожился и спрашивает: «А почему вроде?» Я тут ему свои сомнения и выложил: народу, говорю, там человек тридцать ошивается, а толку мало… Да и морды у них больно холеные… Тимоха тогда и говорит: ты, дескать, попробуй туда проникнуть и присмотрись повнимательней… А тут случись так, что у них полицая, который туда воду колодезную возил, с перепою кондрашка хватил, а я тут возьми и покрутись перед «хлыстом». Он посмотрел на меня да и говорит: «Что вы мучаетесь, вот Дорохов и будет воду возить…» Стал я туда ездить и присматриваться, примечать… Тут я и смекнул, что нечисто на Выселках, и Тимохе сразу сообщил… Через неделю Тимоха снова пришел и сказал, что там шпионская школа устроена, и еще просил, чтобы я приметы их запоминал, имена и ему сообщал…
Незадолго до гибели отряда снарядил я лошаденку и поехал на Выселки с водой. Привез, гляжу, ведут фашисты трех ребят наших… Избитые, в рванье одном… Еле бредут, сердешные… Слил я, значитца, воду в чан, сдал мясо, стал выезжать из ворот. Обыскали меня, как положено, и выпустили. Поехал я домой не той дорогой, что в Ворожейки идет, а другой, она сразу к болотам поворачивает. Правда, плохонькая, но тогда подморозило, и я решил, что проеду. Отъехал метров пятьсот, слышу, вроде как кто-то стонет. Остановился, доковылял до кустов, глядь: а там парнишка на земле корежится. Выглянул я на дорогу, глянул туда, сюда: никого — и к парнишке. Он без сознания лежит, только постанывает. В крови весь. Рядом яма, значитца, разворошенная, а в ней еще два парня лежат… — Дорохов судорожно глотнул воздух, потер горло. — Только мертвые. Подхватил я его и проволок до канавы, что на другой стороне дороги была. Думаю, бросятся искать, пущай думают, что через канаву прошел. Потом следы свои да от волока замел, положил парнишку в телегу, прикрыл хворостом и погнал кобылку-то рысью…
Дорохов замолчал, припоминая давние события, сумрачно глядя в догоравшие поленья в печи. Стемнело. Света они не дожигали, и только мерцающее пламя углей высвечивало угловатое, морщинистое лицо Дорохова, бросая тень на бревенчатые стены избы. В избе пахло сушеной травой, пучки которой были развешаны на веревочках у русской печи.
— А дальше? — негромко произнес Андрей, нарушив затянувшееся молчание.
— Дальше?.. Дальше как-то неладно вышло… — Дорохов сконфуженно помолчал, но потом, видимо, собравшись с духом, продолжил: — Доехал я до старицы и пошел выглянуть на гарь. Там еще до войны пожар был и весь лес выгорел, пустая да ровная, словно плешь, гарь получилась. Решил я осмотреться поначалу. Там, бывалоче, бабы клюкву собирали, а мне лишний глаз и вовсе не нужен был… Да и на патруль можно было нарваться. Фрицы-то по лесу не особенно охочи шастать были, а вот до гари ходили. Вышел я, значитца, постоял, посмотрел — никого… Покурил. Думаю, куда спешить. Успеется еще в яму-то угодить, да и парнишке вроде бы ни к чему снова к фашистам попадать. Вернулся, сел на телегу, и тут меня словно кольнуло, приподнял хворост, а парнишки-то и нет. Соскочил я, стал звать его. Кличу потихонечку, что, дескать, не пужайся, свой я, не выдам тебя. И только ветер шуршит. Прошел я по кустам. Думаю, может, выполз и сомлел где. Никого нет. Следов и тех не видно, стемнело здорово…
— Куда он мог деться? — искренне удивился Андрей, представив себе на секунду места вокруг Радоницких болот: там и зайцу негде спрятаться.
— Сам ума не приложу… — Дорохов закашлялся и стал разгонять дым рукой, бросив окурок в печку. — Я, значитца, когда дня через три ко мне Тимоха наведался, рассказал ему все… Поругал он меня, но не особливо… Я вот сейчас думаю, Андрей Петрович, что парнишка этот в отряд дополз-таки… Может такое быть?
«Уж не о том ли парне мне Мария Степановна рассказывала? — вдруг подумал Кудряшов. — Того самого, которого она переправила через Груню Алферову в отряд? Может быть… А полностью раскрываться ей не стал — побоялся… Поэтому и сказал, что из эшелона бежал… Теперь понятно, почему Тимофей Смолягин не стал ругать Дорохова за потерю ценного человека! Тот уже в отряде был и, наверное, все рассказал…»
— Вернее всего он до Груни дополз, — вдруг сказал Дорохов, — до ее избы-то с километр, может, чуть побольше. А она уж к Тимохе его переправила. Мне хоть Тимоха и не говорил ничего, но я догадывался, что Груня ему помогает. Не такая она баба была, чтоб в стороне стоять…
— А вы точно знаете, что Груню Алферову расстреляли?
— Еще бы. При мне «хлысту» один полицай докладывал…
— Она сама местная была?
