Эбнер почувствовал, что на этом этапе можно было бы и подчиниться такому решению столь сложного вопроса, но он поступил по-своему. Все вышло так, что Келоло потом долго не мог забыть этого памятного дня. С почтением подняв один из камней, маленький миссионер внимательно оглядел его и заявил:
– Если вы полагаете, что эта глыба принадлежит храму милосердия, я вполне могу понять ваше желание сохранить это место. Но я собираюсь построить такую церковь, которая будет истинным храмом милосердия, и вы сразу увидите и по чувствуете разницу. К вашему храму, Келоло, могут подходить только знатные алии. Мой храм будет открыт для всех, и в первую очередь для слабых и бедных, тех, кто ищет милости Божией. И она будет распространяться из моего храма. По верьте мне, Келоло, в тот день вы сами явитесь сюда и своими руками выбросите все камни в море. – И Эбнер прошествовал к берегу с такой торжественностью, которую ему только могла позволить его хромота. Встав у кромки воды, он отвел руку с камнем назад, размахнулся и отправил глыбу подальше в море. Затем, держа в руках свою высокую шляпу, он вновь вернулся к Келоло и сказал:
– Мы выстроим мою церковь.
Вождь сдержал свое обещание. Обмотавшись куском тапы, он двинулся под раскаленным солнцем к северу от жилища миссионеров и вскоре остановился на очень симпатичной лужайке. Обойдя довольно большой кусок земли, он объявил:
– Можете строить церковь здесь.
– Но этого места не хватит, – запротестовал Эбнер.
– Для одного бога вполне достаточно, – резонно заметил Келоло.
– Но ваши храмы намного больше, – возразил миссионер.
– Но их строят для многих богов сразу, – пояснил вождь.
– А мой Бог гораздо больше всех гавайских, вместе взятых.
– И сколько же земли ему потребуется?
– Примерно столько. – И Эбнер отмерил шагами участок, достаточный для строительства настоящего большого храма. Келоло был сражен. Однако, когда разметка территории за кончилась, он заявил:
– Хорошо, теперь нужно, чтобы пришли кахуны и реши ли, как будет располагаться будущая церковь.
Кеоки перевел слова отца, но Эбнер не понял его, и переспросил:
– Что он намерен сделать?
– Он хочет, чтобы пришли кахуны, – снова перевел Кеоки.
– А зачем? – недоумевал священник.
– Кахуны должны решить, с какой стороны будет располагаться вход в храм, и где будут сидеть люди, – попытался объяснить Кеоки.
Келоло, почувствовав, что Эбнер отнесся к предложению с отвращением, поспешил вмешаться в разговор:
– Не следует строить церковь без согласия кахун. Эбнер почувствовал, что у него начинает кружиться голова и темнеть в глазах. Уже не первый раз после приезда на Гавайи ему приходилось сталкиваться с полным непониманием со стороны местного населения. Малама и Келоло оба очень хотели, чтобы на острове процветало христианство, и оба они уже сделали немало для того, чтобы новая религия была введена быстро, без сопротивления и жертв. Правда, зачастую
Эбнеру становилось ясно, что они борются за христианство не потому, что хотят познать истину и добиться спасения своей бессмертной души, а потому что считают, что это более выгодная и удобная религия, чем та, которая существовала на островах до сих пор. Однажды Келоло заявил:
– Если Иисус Христос снабжает вас огромными кораблями с парусами, а Кейн может предложить нам только каноэ, выходит, что Иисус Христос гораздо лучше. Поэтому мы с радостью примем его на нашем острове.
Малама же, на которую всегда производило большое впечатление печатное слово, поправила супруга:
– Иисус Христос несет людям вовсе не корабли. В этом черной ящичке находится мана, – произнесла она, со знанием дела указывая на Библию. Когда мы научимся читать все то, что находится внутри этого ящичка, мы узнаем секрет маны и сами станем такими же сильными.
– Иисус не приносит людям ни книги, ни корабли, – терпеливо объяснял Эбнер. – Он приносит с собой свет, озаряющий душу.
– Свет мы тоже с удовольствием возьмем, – радостно согласился Келоло, ему надоели коптящие светильники на ореховом масле. Разумеется, свечи белого человека, выплавленные из китового жира, казались куда предпочтительнее.
– Я имел в виду совершенно другой свет, – устало произнес Эбнер. Иногда эти гавайцы казались такими непонятливыми, что спорить с ними становилось бесполезно. Однако на этот раз священник оставался непреклонным в своем решении:
– Никаких кахун, никакого зла. Языческие жрецы не должны высказывать своего мнения по поводу того, как будет строиться церковь Господа нашего.
– Но кахуны… – начал было Келоло и запнулся.
