– Нет! – выкрикнул Эбнер. – Вход будет вот здесь. А колокольня – вон там. И в знак своего окончательного решения он положил камни на указанных местах. Когда все ориентиры были намечены, Келоло некоторое время молчал, изучая их. Он смотрел то в сторону холмов и даже куда-то за них, потом поворачивался к горам. Он долго следил за тем, куда и где поворачивает ручей, мысленно прикидывал расстояние до моря. Но больше всего его интересовал рельеф местности, будто земля сейчас состояла для него из человеческих рук, ожидающих, когда новый храм окажется, наконец, в их ладонях.
Спустя несколько минут Келоло печально покачал головой и со вздохом объявил:
– Кахунам это не понравится.
– Ваши кахуны никогда не войдут в мой храм, – начал сердиться Эбнер.
– Как! Ты не допустишь в храм кахун? – изумился Келоло.
– Разумеется. Это будет церковь лишь для тех, кто поклоняется Иисусу и соблюдает его заповеди.
– Но кахуны больше всех стремятся присоединиться к тебе, – продолжал недоумевать вождь. – Они хотят узнать, ка кой силой обладает твой бог, что с его помощью твой народ умеет строить корабли и даже изготавливать свечи, которые намного лучше наших светильников. О, лучших приверженцев твоей религии, чем кахуны, ты среди наших людей не отыщешь!
И снова Эбнер почувствовал приступ головокружения. Опять эта гавайская непоследовательность и противоречивость! Священник постарался взять себя в руки и тихим, ровным голосом пояснил:
– Я явился сюда с Библией в руках, чтобы как раз смести всех кахун, их богов, их традиции и ритуалы.
– Но кахуны любят Иисуса Христа! Он такой могущественный! И я тоже люблю Иисуса Христа.
– Но вы же не кахуна, – уверенно сказал Эбнер.
Очень медленно Келоло выпрямился во весь свой рост и расправил плечи:
– Макуа Хейл, я – Кахуна Нуи. И мой отец был Кахуна Нуи, и его отец, и его отец тоже, и так далее до самого Бора-Бора.
Эбнер был сражен такой информацией, однако не подал и виду, что слова Келоло произвели на него сильное впечатление. В этот ответственный момент он не имел права поддаваться и уступать вождю ни в чем.
– Мне всё равно, пусть даже ваш далекий пра-пра-прадед Бора-Бора и был кахуной.
– Бора-Бора – это остров – гордо сообщил Келоло.
– Впервые слышу о таком.
Теперь настала очередь Келоло удивляться:
– А разве в Бостоне вас не обучали? – Он замолчал, подумал о чем-то, а затем решительно поставил ногу на тот камень, который должен был указывать место входа в храм Эбнера. – Макуа Хейл, мы с вами переживаем времена, когда боги меняются. И эти времена всегда были сложными. Когда я говорю что-то как кахуна, я вовсе не обязательно при этом защищаю старых богов Гавайев. Их уже давно победил твой бог. И это известно всем. Я говорю, как кахуна, который хорошо знает эти земли. Мне часто доводилось беседовать с духами Лахайны, и я прекрасно понимаю местные холмы и горы. Макуа Хейл, поверь мне, если я говорю, что вход нужно расположить в другом месте, значит, так оно и есть.
– Нет, вход будет именно там, где я его обозначил, – упрямо повторил Эбнер.
Келоло с грустью посмотрел на этого тщедушного человечка, который ничего не понимал в строительстве храмов, но спорить больше не стал:
– Сейчас мне пора уводить своих людей назад в горы за сандаловым деревом. Когда они сделают три похода и вернутся, я прикажу им начать строить храм.
– Три похода! Келоло, но к этому времени может погибнуть урожай!
– Эти люди принадлежат мне, – упорно заявил Келоло, и в тот же вечер две тысячи мужчин покорно отправились за сандаловым деревом в горы.
На тридцатый день после приезда миссионеров в Лахайну, Малама Алии Нуи заставила своих служанок нарядить её в новое платье из китайского шелка, которое сшила для неё Иеруша Хейл. Впервые Малама надела обувь – это были грубые не зашнурованные ботинки моряка, и покрыла голову с роскошной копной черных волос соломенной шляпой с большими полями, привезенной с Цейлона. Затем она велела слугам постелить новую тапу, соблюдая при этом предельную аккуратность. Когда все было выполнено, она удобно расположилась на полу, жестом указав слугам, чтобы они начали работать опахалами и, положив перед собой лист бумаги, чернильницу и китайское перо для письма, провозгласила:
– Сейчас я буду писать.
И после этого ровным, почти идеальным почерком она на писала письмо на гавайском языке своему племяннику в Гонолулу:
"Король Лихолихо. Мой муж Келоло много работает. Он собирается купить корабль. Алоха, Малама".
Когда этот напряженный труд был закончен, огромная женщина издала вздох облегчения и подтолкнула письмо в сторону Эбнера и Иеруши. Затем в комнату вошли женщины, чтобы сделать Маламе массаж, а она лежала довольная и счастливая, гордо улыбаясь и слушая мнение Иеруши, которая искренне похвалила свою ученицу. Она сказала:
– Я не встречала ещё человека, который мог бы так быстро обучаться, как Малама.
Когда Кеоки перевел матери эти слова, она перестала улыбаться и, оттолкнув от себя массажисток, заявила:
– Скоро я буду писать письма королю Америки на вашем языке и при этом буду использовать все двадцать шесть букв.
